«Прибрежное плавание» (повесть)

Капитану первого ранга Степанову В. Г. посвящается… Кораблям  и  морякам  в базе  плохо! В размеренную корабельную жизнь, текущую обычно по часам со своими четкими обязанностями каждого, вторгается плохо управляемая береговая неразбериха. Начинается «растаскивание» экипажа, у которого итак голова болит от многих своих  обязанностей по корабельным расписаниям. Комендант   требует моряков  на  вечер и на ночь, для   патрулирования  улиц гарнизона и задержания моряков в самоволке и прочих «непотребствах». Он же  два раза в месяц «ваяет» график   в гарнизонный караул с автоматами и патронами, утвержденный  командованием ВМБ (военно-морской базы). Оружие  и боевые патроны  иногда и стреляют! За комендантом  звонит начальник бербазы и  «плачет»  о застрявших вагонах, слезно вымаливая  от начальника штаба  команду от 20 до 40 человек, на разгрузку  картошки  и прочих  продуктов, ночами напролет. А позже снова  молит дать на месяц уборочную бригаду   на работы в военных совхозах, для сбора овощей в осеннюю страду. Военная прокуратура  требует   офицеров-военных дознавателей на полгода и более. Прощай человек, бывает на годы! Политотдел  зовет всех на субботник по уборке улиц и территорий в поселке,   начальник штаба соединения  утверждает  в береговой наряд  с  дежурным по соединению   дневальных  в гараж,  вахту  на  дальнее и ближнее  КПП, рабочих  в магазин и чайную. Только ленивый крючкотвор  не пытается использовать моряков на  дармовом труде, во  благо  кого-то.  Все это мешает  нормальной размеренной корабельной жизни и препятствует выполнению обязанностей в полном объеме. Подрывает веру в то, для чего собственно и призывали на флот: служить не за страх, а за совесть!А еще проверки! Много нелепых и разных инспекций и просто  контрольных выездов на корабль  вышестоящих штабов  с желанием  «научить». Учителя при этом  «двоечники»,  списанные за разные  шалости, просчеты  и недостатки с тех же кораблей. Другое дело- жизнь  в море! Все расписаны  по сменам вахт и дежурств на все походное время. Отстоял свое, отдохнул, поработал  и опять отстоял на вахте — так это колесо крутится многие дни, без скрипа и пробуксовки, позволяя всем в экипаже делать свое дело качественно и вовремя. Пока корабль стоит  у причала  и медленно вздыхает, вспоминая лихие походы в безграничном океане – время уходит, а с ним и  жизнь.  В памяти всплывают  ветер и волны, бьющие в борт, долгие переходы и борьба со стихией, рождающие  азарт и самоуважение к себе и своему экипажу. У берега  корпус ржавеет, сырость заползает с вирусом  разложения в трюма  и цистерны, разрушая механизмы и системы. Все приходит в упадок. Корабль должен  постоянно ходить, преодолевая пространство океанов и моря времени, тогда все работает и  крутится круглые сутки без замечаний: «Не позволяй душе лениться! Чтоб воду в ступе не толочь, Душа обязана трудиться И день, и ночь, и день и ночь»* Примечание * — стихотворение Н. Заболоцкого Потому, когда  корабельная труба выводит очередную  руладу призыва «в поход», каждый член экипажа напрягается как конь перед скачками и внутренне  радуется выходу в море. И чем длительнее предстоит выход, тем радостнее на душе каждого. Перед глазами уже стелется широкое и просторное от окриков и разных по своему содержанию команд больших и малых начальников, море.   Уже в студеное зимнее  утро Приморья, вплетаются экзотические запахи    Индии и Африки, щекоча  фантазию и будоража расшатанные нервы военно- морских организмов. Уже  План  дальних странствий, зародившийся в оперативных умах  флота,  подрастает  и крепнет, чтобы в один благостный  момент,  перелететь и опуститься на палубу  очередного  «мателота» и наполнить его паруса  попутным ветром надежд и  ожиданий, прекрасных встреч и  очарований, тяжелых потрясений и поражений. Не мудрено,  что когда на борт  ТЩ (тральщика), «залетела» информация о том, что предстоит  выход на Сахалин и Курилы, а может  далее и надолго, то воодушевлению всех не было предела. Примерно эти же, или чуть другие, но подобного характера чувства обуревали  л-та Ефанова. …Текли неповторимые своим нетленным течением времени 70-е годы прошлого столетия… Володя  Ефанов служил на борту  славного  базового тральщика из большой, начавшейся недавно серии кораблей, с говорящим именем  « Щеколда »,  уже почти год.    Тральщик был тем представителем славного племени «трудяг» моря, которые не замахивались на выдающиеся подвиги в открытом океане, но без которых  представить себе суровую жизнь флота было бы  невозможно. Тральщик- корабль  прибрежного плавания, предназначенный для проводок  по минным полям  соединений кораблей и подводных лодок.  Небольшой   по размерам, но хорошо оснащенный   тральным и противоминным вооружением, мог  производить  уникальный поиск донных мин и придонных объектов, и это делало его  исключительным в ряду таких же, как он «тральцов».  На борт этого корабля Ефанов попал  прямо из училища. Первые полгода, не сходя на берег, буравя подволок   в каюте задумчивым взглядом, он  изучил и сдал все возможные и невозможные  зачеты и  был допущен ко всем видам вахт на корабле неожиданно быстро, что было отмечено комдивом  и поставлено в пример другим, менее отличным, лейтенантам. Ко времени описываемых событий, он уже освоил несложный организм   базового тральщика  в должности командира сразу двух боевых частей 2 и 3, на котором висела, чуть ли не вся палубная техника трального и артиллерийского назначения, и это помимо еще  нештатных обязанностей помощника командира, который решал все вопросы  на корабле. К слову  и  у командира  корабля капитан- лейтенанта Дончака  забот голова была полна постоянно еще  и оттого, что на борт  корабля одновременно прибыли 3 офицера- выпускника училищ, из которых еще надо было лепить настоящих  мореходов.  Помимо Ефанова, на борт прибыл штурман Большаков, и   механик   Левкин, из города Пушкин, что под Ленинградом. В глазах последнего, постоянно светила тоска по оставленным  девицам в тенистых аллеях задумчивого екатерининского  парка, и в отличие от Ефанова, он  еще и через полгода не понимал, как оказался в этом забытом всеми поселке по названию славного клипера  прошлого  с говорящим  именем  « Разбойник»! Сам поселок представлял собой  шесть пятиэтажных домов с разбомбленными уже несколькими поколениями лейтенантов  квартирами для холостяков и малочисленными  женатыми  парами с детьми.  Поселок  в основном населяли офицеры ракетной базы «Шимеуза», облаченные в  морскую форму с летной  атрибутикой  и погонами с голубым просветом,   засекреченные   легендой  о давешнем  вторжении неопознанных летающих объектов в таежные сопки, окружающие поселок плотной стеной. Там «морские летчики»  готовили корабельные ракеты  для кораблей флота и тем самым совершенно запутали свои и чужие мозги  по полному несоответствию формы  содержанию всего, что касалось внешнего проявления  не менее напряженного   внутреннего порядка. На краю поселка,  рядом  с   одиноким  магазином стоял трехтрубный, печного отопления, одноэтажный  клуб, изредка  оттапливаемый и заполняемый тоскливыми посетителями по приказу  политрабочих, для проведения очередного торжественного собрания и попутной  галочки по выполненному плану работ. Зимой весь поселок погружался в спячку, засыпанный снегом, изредка стряхивая сонное оцепенение и снежные хлопья, укрывающие его по крыши,   в предверьи Нового Года , 23 –го февраля и 8-го марта. А еще, как довесок к издевательству  над здравым смыслом, каждый год выпускники школы Разбойника получали Аттестат зрелости с надписью: «выдан выпускнику разбойничьей школы», как напутствие им на всю последующую жизнь… Ефанов  принципиально жил на борту корабля,  и привык к этому настолько, что когда попадал изредка  на территорию поселка, то внутренне радовался, что не женат, молод, а  впереди  его ждет долгая  осмысленная  жизнь в каюте корабля, понятная   для молодого морского офицера, ставшего на этот путь осознанно. Не зависимо от размеров, что на линкоре, что на тральщике перечень вопросов управления кораблем  по своим разнокалиберным оттенкам одинаков, объем его только разный.  Если на борту  гигантов надводного флота  количество измеряется  сотнями, тоннами  и километрами, то на борту   этих пахарей моря -  единицами, граммами и метрами. Потому  уже к зиме первого года службы на борту этого  корабля он  освоил  самостоятельные вахты  по всем видам и готовился к самостоятельному  управлению тральщика на ходу. Наступила весна. Первая весна службы на борту корабля. Позади были  осень и долгая заунывная,  с постоянными метелями и холодом,  зима. Позади были  курсовые задачи, нервотрепка первых уроков флотской мудрости,первый поход с задачей боевой службы в Корейском проливе на  месяц и возвращение в весеннее Приморье. Перелетные птицы потянулись с юга на север. Потянулись командировочные  из «почтовых ящиков»  и НИИ  с севера на юг. И лишь одна группа отбилась от общей стаи и прилетела на Дальний Восток. Видимо, по сбою в системе ориентирования. Это внушало к ней уважение. Любовь «наукообразных»  к плаваниям была известна давно.  С эпохи гидрографических открытий и до наших дней этот подвид человекообразных обладал какой-то неусидчивостью, обострявшейся каждую весну, как шизофрения. Но понятно, когда эта тяга к странствиям   выражена в желании бороздить воды теплого Черного моря, особенно, в летние месяцы, с попутным окунанием членов в  бирюзовую воду. А тут плавание в водах Охотского, даже летом  не поднимающейся выше 8 градусов по Цельсию, удовольствие сомнительное, а потому вызывающее уважение. Тут можно  было  бы провести  много аналогий  истоков не очень почтительного отношения к этим « птицам».  К примеру, многие представители заводов и проектных организаций в ту пору,  имели своих представителей на Дальнем Востоке. Они годами находились в командировке, получая от головных заводов и институтов командировочные в месте пребывания и одновременно зарплату в городах  основания. При этом сами командируемые  не торопились вернуться домой к семьям и детям, подолгу осваивая  новые, не освоенные   и не охваченные  малососчитанные залежи  кондового местного женского  населения, воспитывая новое поколение, родившихся от них  аборигенов. Итак, отбившаяся от стаи группа приземлилась в бухте Разбойник на борту  известного нам тральщика в числе двух мужиков и одной неопределенного возраста сотрудницы в штанах, делавшей ее  столь же неопределенной по полу, как и по возрасту. Старшего группы звали Никитич, Это был за 50, крепкий, худой, прокуренный мужик, с молодыми голубыми глазами, младшего сотрудника  звали Саша, а «конь в брюках» был Марьей Ивановной,  которую тут же окрестили «баба Маня» Вместе  с ними на борт загрузили ящики  в большом количестве с надписями: «Не кантовать!» и  двинулись в плавание без проволочек. *   *   * … Что женщина на корабле  для всякого зашоренного  суевериями моряка? Это постоянное нервное напряжение всего  экипажа и его  членов, находящихся в  состоянии  ожидания очередного несчастного  случая, подтверждающего  аксиому: «женщина на борту к несчастью!» Не успел  корабль выйти из базы, оказалось, что   прибыло какое-то оборудование  еще  и надо возвращаться за ним. Всем стало понятно, что с возвращением назад, не «к добру»  и удачи не будет! Все — таки вернулись и вышли снова, на выходе едва увернулись в сумерках от  прямоидущего «рыбака», судя по всему с привязанным  намертво рулем и отсутствующим рулевым в рубке уже давно.  Видимо, был он  «не в силах  вахту стоять». На траверсе бухты Валентина  в тумане едва не въехали в сети рыбколхоза, выставленные в районе боевой подготовки. Начало было многообещающим! Со старшим группы Никитичем познакомились на второй день, когда встал вопрос: «Вода питьевая на борту есть?»  Пришлось долго объяснять, что воды питьевой на борту  по ведру в сутки на брата, включая приготовление пищи, потому надо экономить и это хороший повод освежаться забортной морской, благо она чистая, далеко от берега и морского мыла на борту в достатке. Позже он стал заходить на мостик  поговорить о жизни и оказался хорошим собеседником. Его знания истории флота и края были интересны, обычно начинались  издалека, подводя к теме рассказа постепенно: — Не считая неумирающие воспоминания о бое в Цусиме, по понятным причинам, у нас еще есть масса примеров  присутствия  других не менее интересных событий. Весь Дальний Восток, в силу его сравнительно недавнего освоения, дышит еще ощутимой рядом историей.  Реперных точек памяти в окружающем пространстве морей много, только надо окинуть находящееся рядом свежим взглядом, — это вступление Никитича обычно носило академический характер, но потом становилось более живым и эмоциональным: - Вот  взять  залив Владимир, базу  собратьев ваших по оружию, где  вы бывали много раз. А кто – нибудь из вас знает, чем он известен, кроме обилия свободных  и голодных  теток на рыбоконсервном заводе в период нереста семужных? Ты  знаешь, что там нашел свою последнюю стоянку крейсер « Изумруд»?  — он вопросительно смотрел на Ефанова. -Представляешь, ушел от погони  семи броненосцев и крейсеров Японии после  боя  в Цусиме и на подходе к Владивостоку решил, что он блокирован японцами. Вместо того чтобы зайти в реально свободный порт и базу флота, он пошел вдоль Приморья в залив Владимир.  Представьте себе августовскую ночь. Луна висит низко над горизонтом, освещая черную воду и синие сопки.  Крупные звезды отражаются в воде, едва видимого  прохода  в горло залива. Никаких маяков в ту пору еще нет, знаки не видны.  На малом ходу  крейсер входит  в залив. Карта на столе в  штурманской рубке имеет весьма приблизительный характер, а опыта плавания в Приморье  не имеет  никто.  Прижимаясь к левому берегу, крейсер  идет к  небольшой  бухточке, едва видной  с мостика.  Скрежещет и рвется  металл, вода поступает в трюм: крейсер сел на камни, не обозначенные на карте. -Командир все время  вынужден принимать решения  с оглядкой на присутствие в Японском море отряда чужих  крейсеров. Радисты крейсера           « Изумруд» слышат по радио переговоры близких кораблей врага.  В этих условиях командир принимает решение взорвать корабль, а команде сойти на берег. — А те переговоры, которые командир « Изумруда» слышал  неподалеку, действительно имели место, но японцы ему не угрожали. В залив Владимир они так и не зашли.   Этот отряд крейсеров  преследовал крейсер « Новик». Тот вырвался из боя в Цусиме и, вернулся в Циндао для  бункера углем. После чего, обошел Японию с востока и пришел в Корсаков, на Сахалин. - В порту он  бункеровался углем, когда  был обнаружен  японскими  крейсерами. Бункеровка была  прервана,  и крейсер вышел из порта для боя, дабы предотвратить разрушение и человеческие жертвы на берегу.  В ходе боя « Новик» получил повреждения  и  для спасения корабля, его затопили на мелководье, в 950 метрах от берега. Наделись вернуться и поднять его, но не случилось. Команда съехала на берег и через много времени прибыла во Владивосток.  Японцы крейсер подняли и ввели в строй, но уже своего флота. Ну, это отдельная история. На мостик поднялся командир  капитан- лейтенант Дончак  и затих,  с интересом слушая Никитича. - Вот у всех на слуху описание путешествия  на фрегате «Паллада», но мало кто знает, что последние дни свои этот фрегат провел и закончил в Императорской Гавани,- продолжал Никитич. Это вон там,  на северо- западе,  — он махнул в сторону берега. — На дне сегодняшней Совгавани лежит  затопленный фрегат «Паллада», с которым мы знакомы со школьной скамьи,  по автору « Обломова» Гончарову. -  Пока думаешь о классике литературы, это где-то там, далеко. Но как только представляешь, что все это в истории происходило рядом и имеет материальные факты своего существования, то становится частью твоей жизни, — Никитич задумался  о чем-то своем и замолк. -  В нынешнее время странно думать, что   писатель- классик  был в плавании  секретарем у адмирала Путятина, – начал он снова.- Специально для этого направленного  распоряжением Адмиралтейства  для записи материалов путешествий.  Сегодня это  воспринимается, как ситуация перевернутая с ног на голову, а тогда это было нормой. Представь сегодня члена Союза писателей страны, присланного для сопровождения адмирала тихоокеанского флота в плавании из Ленинграда во Владивосток?    Может  в этом и есть некоторая справедливость, уже многими забытая:  государева  служба была стержнем ранее, но уже забытая сейчас. Государев человек- офицер нес главную нагрузку в истории,  и нес перед ней свою долю ответственности. А записать  дневник мог, если не Гончаров, то кто-то другой,   — ерничал Никитич.  Ему явно доставляло удовольствие  обсасывать этот невозможный вариант, и он получал от этого удовольствие. -  Не так давно, командир эсминца   « Вольный», в поселке Заветы Ильича, что  в Совгавани,  подарил мне кусок килевого бруса   «Паллады», извлеченного со дна, вместе с частью обшивки корпуса фрегата.  На большее не хватило ни  времени, ни средств. Глядя на этот брус, источенный морским  червем, солью и временем, я не перестаю удивляться, как  простые  предметы могут стать связующим звеном, между настоящим и прошлым. Иное представляется бесконечно далеким, но как только появляется материальное свидетельство прошлого , оно становится настоящим, повергающим всех в изумление от того, насколько то время близко, доступно для  визуального контакта с ним сегодня. … Ефанов  представил,  как по  морям  в географические   координаты вплетается  нечто реальное  и зримое. Места гибели кораблей, как  скорбные знаки, разбросанные по навигационным картам, ненавязчиво подталкивают память последующих поколений в  русло собственной истории. Временами Никитич  лежал в каюте  и, когда Ефанов заходил к нему, то предлагал что- нибудь почитать. Иногда он сосал таблетку валидола и жаловался на сердце. — Я б в вашем возрасте сидел дома и читал бы. Чего еще по  морям болтаться? — как- то спросил он зеленого от недомогания Никитича.  От длительного  сидения  на борту  у него уже  выработалась привычка каждого  нового человека  рассматривать, как желанного гостя, к которому надо было проявлять внимание и заботу. — Чего сидеть на Васильевском острове в одиночестве?-  шептал Никитич. -          Я один. Никого больше нет. В море веселее и интереснее.  Ты знаешь, меня уже долгие годы тянут и манят Курилы. Они, как навязчивая мысль о  незаметном, но великом не оставляют меня.  Череда островов остающихся в наше время terra incognita — явление необъяснимое своей нелогичностью и иррациональностью. Как будто кто-то строго  оберегает  их, не допуская  к ним никого или почти никого.  Богатейшие острова в наши дни остаются самыми мало исследованными землями. И это притом, что они доступны  и открыты. Во всем этом есть какая-то необъяснимость и предназначенность. Ну, доживем — увидем!  — лицо Никитича порозовело от  волнения и воодушевления рассказа. Ефанов слушал его внимательно  и понимал, что одиночество, догнавшее его собеседника, может стать и его уделом тоже. Дни и ночи похода сплетались в один непрерывный поток времени. Младший сотрудник  Саша бренчал на гитаре, развлекая своей игрой  «бабу  Маню», а  та  сидела в каюте за вышивкой, изредка  выходя во вторую смену в кают- компанию. Она не лезла  на глаза моряков, будто понимая, что ее присутствие на борту не приветствуется и не забыто. На подходе к проливу  Лаперуза, разделяющему  Сахалин  и  Хоккайдо, появился тральщик  ДМО Японии, и начались традиционные соревнования между кораблями на скорость хода.  Обычно это выглядело как постоянное   соперничество между детьми в песочнице. При этом договориться между мостиками было невозможно, по причине идеологического характера и  неотвратимостью наказания за нарушение. Поэтому все было невинно и неожиданно. Сначала на параллельном курсе  японец  занимал позицию на траверсе, и потом  в какой-то момент вахтенные начальники ставили телеграфы на «полный ход» и гонка начиналась. После часа движения, когда стало ясно, что наш тральщик, на сей раз, подготовлен лучше, японец едва не ткнул его форштевнем в транец кормы  от обиды,  и  ушел  в сторону  Хоккайдо. Тральщик   « Щеколда»  зашел в Корсаков. Набиравшая силу весна в Корсакове едва пробивала себе дорогу сквозь остатки зимы и слякоти. На верхушках сопок еще лежал снег. В низине распадков,  на прогалинах  горели свечки стручков белокопытника. Над городом, притаившимся в распадках сопок,  созревал  вечер. Зажигались звезды и своим огнем поджигали  желтый свет огней в домах города. В сумерках   «Щеколда»  отошел от причала, с пополненными запасами воды и топлива  и, оставив за кормой прощальный огонь маяка Анивы, взял курс на Курилы. …Весна в суровых водах Охотского моря больше похожа на зиму. Тяжелые свинцовые  воды, несут свои валы  из дальних высотных широт от берегов Магадана к Курилам и Сахалину, принося с собой студеное дыхание  Заполярья.  Плавание « Щеколды»  от Сахалина к  Южным Курилам, в тумане и при полном штиле, напоминало  движение в застоявшемся киселе, когда время останавливается и ощущение, что корабль плывет в никуда, усиливалось  эхом от глухих  сигналов туманного колокола. Наутро следующего дня на горизонте серо-голубыми облаками всплыли    острова  Южных Курил, сначала верхушки, потом склоны, затем сами  в полный могучий рост уснувшие до времени   вулканы. Началась работа, ради которой  тральщик пришел в этот район.  Обходя, только « науке» известные точки положения гидробуев, их сначала  подолгу искали, потом вытаскивали на палубу и после непонятных для экипажа операций, снова ставили по своим местам. Работа предполагала  осторожность в удержании своего места в море,  с учетом множественных подводных и надводных опасностей, которыми изобиловал район плавания. Ефанов   в этом районе был впервые  и постоянно удивлялся  переменчивым ветрам и течениям, которые надо было предусмотреть и учесть.  По настоянию штурмана и согласию Дончака, работа велась исключительно в светлое время, а вечерами  « Щеколда» становился на якорь и на борту  наступало то любимое всеми моряками время, когда заботы отступали и можно было некоторое время посвятить письмам, фильмам и многому тому, что делает жизнь на борту корабля  более или менее сносной. В столовой команды крутили фильмы, одни и те же помногу раз, и потому уже многие могли цитировать и служить звуковой дорожкой известных работ Гайдая, Рязанова, Мотыля  и других. Бывало, под вечер, если позволяла погода и прогноз, некоторые съезжали на берег, для проведения у костра короткого времени, где  готовили  шашлык из палтуса,  гребешки, моллюски и разные затейливые экзотические блюда моря. Иногда, к ним  подходили  аборигены. Улыбчивый народ, откровенный в своих слабостях и желаниях. В обмен на бутылку спирта,  можно было, как у аборигенов Полинезии выменять что угодно.  Только менять, кроме крабов, икры  и рыбы у них было нечего. После витиеватого плавания вдоль островов Южных Курил корабль взял курс на  Итуруп и зашел в  Курильск. В Курильске  стояли долго, иногда выходя  к другим островам.  Странно было увидеть места незаселенные и пустынные. Острова стояли как сироты в ожидании признания.  Над ними, словно  скатанными к реям  мачт  белыми парусами, лежали облака.  Временами они распускались,  выкатив свою мощную грудь белой лавой, и несли всю гряду в  даль Охотского моря или в Тихий океан. Между Хоккайдо и Камчаткой вытянувшись своим гигантским телом, лежал доисторический бронтозавр, выставив  над поверхностью океана спинные шипы  островов и вулканов. Для человека, впервые увидевшего эти места, становилось необъяснимым как во второй половине 20 века могли еще оставаться места незаселенными человеком, а там где он был не оставляло ощущение сиюминутности пребывания его  в местах обитания. Редкие  поселки, имели  вид  стихийных, обитатели которых  жили здесь, сидя на чемоданах. В одну из стоянок, вдруг пропал Саша. Вечером «наука» сошла в Курильске на берег, но на борт вернулись только Никитич и баба Маня.  Отправились на поиске младшего сотрудника. Его нашли  в чипке,  в  невменяемом состоянии   и занесли на борт, как  деревянную колоду. Саша появился в кают-компании через два дня. На него было страшно смотреть. Хмурый и нездоровый по понятным причинам он нес в себе невыплеснувшееся желание сострадания и сочувствия. Никитич долго и терпеливо   слушал его и к вечеру третьего дня выяснилось, что местные               « бичи», довели   наивного младшего сотрудника до состояния, в котором ему было море по колено, а потом   накололи  на  его груди, подобно герою  Грина, фразу, не позволявшую теперь раздеться  не только на пляже, но и в любой приличной бане.   Никитич пообещал ему вывести эту «похабель» в Ленинграде  у знакомого врача, имевшего опыт подобной работы. Он, когда время позволяло или погода держала корабль у причала, устраивал лекции в столовой команды о будущем  Курил: - В недалеком будущем  Курилы и Сахалин станут подобием Гавайев, а то и превзойдут их.  Огромные биоресурсы, питьевая вода, полезные ископаемые, дармовая ветровая и приливная энергии  станут основой жизни, в условиях  потеплевшего климата, куда будут стремиться многие.   Завтра не планируется сегодня, оно создается вчера.  Мы потому и занимаемся этой гидрологией, чтобы иметь возможность все это сохранить для будущих поколений. - А в обязанности  будущих  поколений  забота о  «подводных стратегах» входит тоже, — съязвил Епифанов Дончак, хмыкнул, но тут  же, сурово пресек его, – «пусть наука делает свое дело, а мы свое». После того, как Никитич «надрал ему в шахматы задницу», спорить с ним он не хотел. Никитич на выпад  отреагировал быстро: - Не буду говорить подробно  о своей работе, но для понимания, насколько эта работа важна,  скажу, что  вокруг  Охотского моря   постоянно ведется  борьба,  с одной стороны за проникновение в эти  воды чужих противолодочных лодок  для борьбы с  нашими  лодками в позициях, а с другой, за возможность скрытого  развертывания и нанесения  внезапного  удара из- под воды, из неконтролируемых никем  районов  моря. Эти разговоры на мостике были для Ефанова, с их ненавязчивым откровением и  доверительностью, больше, чем простой треп.  С ним говорили  откровенно и просто без привычной трескотни,  и он впитывал их в себя, как губка. *    *    * … Ефанов, однажды, во время стоянки у причала Курильска на  Итурупе,  бездумно забрел по дороге на  южную оконечность острова, в район  метеостанции.  Там неожиданно  он увидел девушку.  Милая и молчаливая девушка, неожиданно  внимательно разглядывала его, как нечто удивительное, случайно попавшее, в этот суровый край. Дочь метеоролога  звали  Настя.  Они познакомились.  Серые глаза, выразительно очерченные    мягкими чертами  милого лица, внимательно разглядывали его. В ней не было  обычного кривляния и назойливого кокетства, с которыми он уже привык сталкиваться при редких общениях с половозрелыми девицами  Приморья, видевшими в каждом моряке, потенциальную добычу и, вцепившись в которую, не выпускали ее до последних минут у ЗАГСа.  Она была ненавязчива, мила и невнимательна  к своему собеседнику. Именно это  придало азарт Ефанову в минуты их общения.  Он завелся и не заметно для себя, через некоторое время вдруг понял, что знает эту девушку  много лет, и она для него понятна  и знакома  очень давно, что было для него вполне  объяснимо.  Для Ефанова эти часы общения или вернее его монологов, оказались тем ожидаемым им  давно событием, проснувшегося в  душе  неожиданного  интереса  к давно не виданному существу.  В телогрейке, сапогах и незатейливой юбке, она  была наполнена светом, пронизывающим ее изнутри.  В грубой оболочке  одежд  он увидел, а вернее угадал в ней то, особенное, что отличает настоящее от поддельного. Из  безостановочного ритма  корабельной жизни он попал в безвременье  островной.  Вокруг расстилался луг, с высокой  и сочной травой. Ветер нес с океана плотный туман с  короткими холодными дождями. Вдали в северной части острова были видны исполины вулканов, упирающиеся своими кратерами в облака. Над всем  молчаливым  великолепием  лежала печать немоты времени и славы  его величия. Они договорились встретиться вновь…. Вечером он в задумчивости вернулся на корабль… … Из  Курильска,  «наука»  бодро  завела корабль в  бухту Львиная пасть. Потухший кратер вулкана  мерно дышал, вздымая  океанскую  грудь,  поднимаясь и опадая вдоль  черной  базальтовой стены   высотой около 600 метров, рядом с бортом. Величественный гребень кратера окружал корабль полукольцом, как  крепость  средневекового замка.  Полуострова  Клык и Челюсть  смыкались вокруг залива, образуя небольшой  южный проход мимо Камня- Льва, охранявшего вход. Тени галеонов  скользили  рядом, и пиратская  песня тихо звучала над заливом, поднимаясь из трюмов кораблей: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо, и бутылка рому! Пей, и дьявол тебя доведет до конца. Йо-хо-хо, и бутылка рому!» После недолгой стоянки в этом мрачном месте тральщик обогнул остров  и стал  к причалу в заливе Касатка. Стоя вечером  у борта, Ефанов вдруг увидел, поодаль, затемненные корабли, стоящие на рейде.  Не без труда он разглядел, рядом на якоре,  тяжелые корпуса авианосцев, линкоров и крейсеров.  Дозором  у входа в залив скользили низкие силуэты миноносцев.  Все корабли были погружены во тьму. Ни одного огонька не пробивалось  сквозь туманную  мглу ночного залива. В воздухе витало напряжение тысяч людей, объединенных одним желанием, осененным духом «бусидо»,  напасть и уничтожить. Он реально видел, как более трех десятков лет назад,  отсюда, от берегов   Итурупа, именно из этой бухты, авианосное соединение под командованием адмирала Ямомото скрытно начало движение в  океан и нанесло  коварный  удар по Гонолулу на Гавайях. Одинокие и как бы оторванные от человеческой цивилизации острова, на окраине земли, таили  в себе дикость, уединенность и заброшенность.  Они  спровоцировали мистических японцев, на кажущуюся безнаказанность и вероятную успешность нападения, в силу их ореола таинственности, витающего над вершинами дремлющих вулканов, первобытный характер которых, неоправданно внушает мысль о мимолетности человеческой жизни и незначительности, бренности человеческого существа. *   *   * …  С утра, воспользовавшись регламентом машин корабля, он  получил разрешение  у командира  сойти  на берег и поспешил  на метеостанцию знакомой дорогой. Никто не знает своей судьбы. Ефанов  пребывал в состоянии человека открывшего для себя новый мир неизведанного. Он летел  на встречу с  Настей, ожидая  от нее чего-то невиданного и неощущаемого им ранее. Крылья свободы, никогда ранее не выраставшие у него, несли его по дороге незнакомого и таинственного острова, на  метеостанцию. На подходе он увидел девушку, в свете редкого на острове солнца, светившуюся в нем и пронизанную им как  мотылек, залетевший сюда по случаю. С охапкой редких полевых цветов он пересек двор и остановился в недоумении. В дверях  дома стоял пожилой мужик, недобро смотревший на него. -Это мой отец,- представила  мужика Настя. – Пантелеймон  Евграфович. Тот хмыкнул и пригласил в дом.  По  центру  комнаты стоял накрытый стол. Топилась печь.  Дом был наполнен  теплом и тишиной. На стене радостно тикали « ходики», двигая глазами  лукавой кошки. Выпили. Отец Насти расспрашивал о службе, жизни и  оказался мирным и незлобным. Помянули мать Насти, безвременно ушедшую из жизни.    Потом неожиданно для Ефанова Настя взяла гитару и запела. Ее  тихая песнь лилась неприхотливо и органично настолько, что он сначала не воспринял очень знакомые слова: « На пирсе тихо в час ночной, тебе известно лишь одной, когда  усталая подлодка, из глубины идет домой»… Потом очень тихо: « Отвори  потихоньку  калитку И войди в темный сад ты как тень, Не забудь потемнее накидку, Кружева…» Настя  пела, а стены неказистого дома вдруг раздвинулись, и за ними он увидел  не океан, а долгие вечерние поля, медленно текущую речку, ивы, склонившиеся над  тихим течением реки  с высоких берегов.   Встающий серп месяца. Вызревающие звезды и покой, повисший  над этой картиной мира  и  жизни. Тихие звуки  песни повисали, как  елочные игрушки на лапах ели  и  звенели от соприкосновений с таявшей душой Ефанова. Он тихо сидел, боясь разрушить хрустальную тишину вечера. Песнь прекратилась. В неловкой  тишине громко зазвенела  легко тронутая струна и Настя с улыбкой проронила: «Расскажите о себе что- нибудь?» Ефанов обычно был скуп на слова и рассказы о себе, но тут его вдруг понесло. Он вспоминал о доме в псковской области, родителях, учебе в  Питере, друзьях и службе в Приморье. Чувство давнего знакомства с людьми, внимательных к нему, не покидало его. Немного погодя, Пантелеймон  Евграфович  вдруг собрался по делам в Курильск на два дня. Ефанов оценил его неожиданную тактичность и  благородство. На дворе затарахтел мотоцикл, и они остались одни. В  синевших сумерках  терялись очертания  комнаты. Предметы расплывались в темноте  и растворялись в пространстве. Осталось одно лишь дыхание  его и Насти. Горела свеча на столе. Скрипели половицы и под потолком деловитые пауки плели паутину. В углу грустил  сверчок.  Отсвет свечи выписывал на потолке  медленное танго  света с тенью. Время остановилось, а когда они очнулись, то поняли, что  ему надо собираться на корабль.  За окном начинался очередной  день. Прощание было тягостным. Ему, привыкшему к корабельной жизни, впервые  не хотелось покидать этот дом, эти глаза и все то, что давало ему, уже уставшему от железных переборок каюты, надежду на другую, более понятную и, главное,  желанную жизнь. Тяжело вздохнув, он обнял на прощание тонкую и грациозную, похожую на  молодого олененка, Настю и побрел на корабль. Дорога  в залив Забвения была похожа на спуск в царство  теней. На взгорке перед ним окрылись бухта и корабль. Вставал новый день. Неожиданное солнце слепило глаза. У  борта стоял командир Дончак  и издали махал ему рукой. Теперь тот радовался  возможности  сойти с борта, и провести время в кругу  друзей по училищу, вне службы. … Куда бы судьба ни забрасывала военмора, в любую самую забытую точку у моря, он мог найти там своих одноклассников по училищу, где ему всегда были рады, как родному человеку. Морское братство  и  чувство общности людей, объединенных любовью к морю и флоту, делало их надолго, если не на всю жизнь, близкими по духу людьми. Потому Ефанов знал, что Дончак так просто и быстро на борт не вернется. Тоесть время у него было для приведения своих взъерошенных чувств в порядок. У Ефанова  как будто было время, чтобы увидеть полюбившуюся ему женщину, но бросить в переменчивой бухте корабль он не мог  и потому мучился ситуацией, в  которой не мог принять решение. На второй день на пригорке он увидел Настю. Она стояла  и терпеливо  ожидала его. Потом они долго ходили вдоль  берега моря не в силах расстаться.  Вечером, когда на небосклоне зажглись первые звезды, договорились, что  встретятся послезавтра. А на другой день пришло приказание, срочно выходить в море. Он  едва успел написать записку и передать ее через вахтенного на причале для  Насти, с указанием адресов в Приморье для связи, на всякий случай. Корабль взял курс на Симушир. Лето вступило в свою  неожиданную курильскую форму, воспринимаемую всеми, как начало осени. Низкие облака, постоянно моросящий дождь, сильный холодный ветер, все это напоминало больше об осени, чем о лете.  Палубу маленького корабля в открытом море постоянно заливало, и в каютах, как и в  кубрике команды было промозгло и сыро. На выходе Дончак решил проверить боеготовность корабля и  по команде  на воду сбросили сначала «мину»- ящик, для стрельбы из артустановки. Потом  « обнаружил лодку противника», потом…, и начался обычный день базового  тральщика в море. Начались тренировки по приготовлению к постановке и постановка тралов, затем их сменила  «Аварийная тревога», за ней  « Человек за бортом»,  « Химическая тревога».  Целый день Дончак не давал никому ни  сесть, не упасть в изнеможении, словно наказывал себя и других за долгий период  несвойственной для корабля и экипажа беспечной жизни. Движение маленького корабля в пустыне Тихого океана казалось восхождением на Эверест, где следующие чередой по левому борту мрачные и странные острова Курил напоминали ступени очищения  какой-то  духовной лестницы, ведущей для испытания на крышу мира. Вряд ли еще на Земле сегодня  найдутся места столь пустынные, не тронутые человеческим разрушительным присутствием,  почти девственные с момента их появления   в океане. Неповторимость их была в том, что  в этой гряде существовало, как нигде  несколько десятков действующих и уже мертвых вулканов, уживающихся на одном квадратном километра океана столь плотно, как нигде. Редкие растения- эндемики, животные, птицы, рыбы- все это было непрекращающейся демонстрацией   природного богатства и разнообразия среды обитания, где человеку нет места. Чем выше по широтной сетке поднимался корабль, тем менее значительным и важным казались дела, оставленные за кормой, там на берегу. Все казалось не столь важным и значительным, как это казалось ранее. По земному шару шел  в океане тральщик, взбираясь все выше и выше к полюсу, держа курс на  полуостров Камчатка,  кажущийся на глобусе погруженным  в воду гигантским  бегемотом, от головы которого по обе стороны разбегались  от тихого  дыхания, как рябь  по океану,  тонкие полукружья Алеутских и Курильских островов.    Над головой  его курились вулканы. Тихо падал  пепел, похожий на снег, и его  кружение  в воду сопровождалось незначительным, но регулярным потряхивание земли, для  напоминания населению  о  ее  волшебной природе  и  убийственному влиянию на впечатлительные  натуры обитающих двуногих. Никитич, стоя на мостике, подолгу рассматривал проплывающие острова и вещал: «Предания доносят, что еще в 18, 19-м веках острова были местом наказания провинившихся. Их оставляли здесь, как Робинзонов на долгое одиночество и моления своих грехов, до возвращения своих судов через месяцы, а иногда и годы.  История оставила нам  достоверный факт  наказания  мореплавателя Григория Измайлова  за участие в бунте на Камчатке. Он провел в одиночестве на Симушире  год, до возвращения на Камчатку. Представьте  себе! Год в одиночестве, на суровом и холодном острове, без попугаев и прочих классических наборов одиночества. Воды и пищи на острове было достаточно, кроме человеческого общения.  Так прошел год»,- Никитич задумался и замолчал.  Потом внезапно очнулся и продолжил: - Ему же, уже свободному, позже, в районе Алеут при встрече с Куком, последний подарил  шпагу, за согласие представить его  камчатским властям того времени.  Позже Измайлов все-таки опять примкнул к восставшим, но  далее, следы его теряются в круговерти  тех времен.  Где та шпага, не узнает уже никто! А вот   Кука съели, как предтечу  имперского сознания в деле освоения новых земель и открытий, — довольно заключил он. - А Курилы стоят, и будут стоять еще тысячу лет, зовя к себе всех, проходящих мимо! Вот в чем их притягательность, в недоступности и вековой непоколебимости, — Никитич вздохнул и полез вниз сосать свой валидол. *   *   * На острове  Симушир шло строительство секретной  маневренной базы флота.  Остров в середине гигантской дуги, как замок висел на цепи, перегораживающей вход в Охотское море.  На берегу  у бухты – кратере  рос поселок, с оригинальным названием -  Кратерный.  Вдоль берега  были  возведены  редкие домики- времянки  и служебные  строения.  У причала стояла судно энергообеспечения  и тральщик. На острове уже  был гарнизон моряков, пограничников  и строителей, дичавших в сплошь мужском коллективе.  Служба вдали от реальной цивилизации делало их жизнь сродни высаженным на острова безвозвратно, на годы. Реально многие из них попадали назад на материк, через год, а то и два года после долгой службы  на острове. По сути, жизнь этих людей мало отличалась от высаженных за провинности моряков с пиратских кораблей. Но там была вина и наказание, а здесь была служба и верность долгу. В северной части острова стояла древняя постройка – хижина, в которой, говорят, отбывали  наказание одиночеством, оставленные на острове  в прошлом.  Завалившаяся крыша из досок, выкинутых на берег океаном, покосившиеся стены из дикого камня, все говорило об ужасном  одиночестве  и горечи бесконечного ожидания. На берегу  жила необычная мужская колония, изо дня в день возводившая новую морскую базу в тысяче километров от ближайших центров цивилизации. Все, что требовалось для строительства, завозилось с материка,  «от гвоздей до  камней».  Из Владивостока везли стройматериалы,  с Камчатки  продукты, из Совгавани людей и технику, с Сахалина — топливо.    Сообщение  с материком   обеспечивали  редкие вертолеты, если позволяла погода.  В основном,  доставка ебей людей происходила  кораблями и проходящими судами  с Камчатки.  Впереди у всех  было время долгого обустройства и дикой неустроенной жизни без семей, без цивилизации, без обычных удовольствий  в своем  мужском котле. « Щеколда» встал к ветхому плавпричалу. Он, то поднимался под поступающей в кальдеру  приливной волной, то  медленно опускался, как маятник, в период отлива. Рядом с бухтой по склонам уснувшего вулкана зеленела трава, и крупные цветы яркими огнями расцвечивали  забытый всеми мир. С крутого склона  ближней горы Уратман,   вниз падал узкий поток водопада. Сквозь промытое отверстие грота мыса Сторожевой, видны были скалы и прибой, сотрясавший их основание. Все вокруг дышало еще нетронутостью природы и вечностью. На южной оконечности острова располагалась реперная метеостанция. С нее на мотоцикле приехал метеоролог и передал записку  для Ефанова, принятую по радио от Пентелеймона Евграфовича.  В ней он коротко  написал Ефанову, что  его записка в адрес Насти передана.  Ефанов не переставал удивляться  профессиональной сплоченности славного племени метеорологов, в любой точке планеты готовых поддержать друг друга.  В пору было задуматься… Командир Дончак встретил здесь командира дивизиона  тральщиков,  своего бывшего одноклассника по училищу, пришедшего из Совгавани  для оценки возможности использования  нового места базирования. Они несколько дней пропадали на берегу, охотясь за лисами  и вечерами, парясь в бане  строителей.  Однокашник на полку в парной, подолгу рассказывал о дикости  и притягательной силе этих мест и проблемах  связи с материком. Самым привлекательным  было то, что выслуга  «год за два» и двойной  оклад, скрашивали тяготы и лишения службы в диких местах. Через эту парилку  позже пропустили всех моряков, для которых  это удовольствие было редким и потому самым запоминающимся. Экипаж после этого погрузился в раздумья по поводу ставить ли  пенный напиток, в надежде, что он успеет созреть, и его можно будет использовать без вреда делу или отложить «на потом», включая  и интерес к «бабе Мани».   Она была единственной  женщиной  на острове, и это положение делало ее недвусмысленно исключительной в глазах многих двуногих на острове. Поэтому, когда она  попросила организовать ей парилку тоже, у многих появилось желание проводить ее туда и попарить. Она выбрала с собой Сашу, видимо зная его  положение невозможности обнажить свои чресла, после случая на Итурупе.   Саша от предложения  смущенно пялился в землю, а  «баба Маня»  на глазах расцветала от обилия внимания.   Они пропали на полночи,  а с утра, когда Ефанов увидел их, то понял, что   на борту весь период долгого плавания рядом с ними плавала привлекательная во всех отношениях  молодая женщина. Как она превратила себя в старую  незаметную мышь, оставалось загадкой. Теперь, когда все наносные краски сошли с нее,  она проявилась  во всей своей красе. Командир Дончак задумчиво пел на мостике  о прошедших впустую годах, и настроение  экипажа резко поползло вверх. Чем закончился бы этот период всеобщей влюбленности, неизвестно, но мы- то знаем, что  женщина на борту всегда к несчастью. При очередном выходе из  бухты Броутона, корабль  наскочил на камни и пропорол себе корпус. Течь была незначительной, ее быстро устранили, но требовалась  ревизия корпуса  в доке. После недолгих консультаций и переговоров  с  командным пунктом ВМБ, Дончак получил  от командира базы обещание  «поиметь» его по полной программе. Единственно, что его спасло от немедленной расправы, это  необходимость вести корабль в бухту Завойко  на Камчатке.  От Приморья было далеко как для  смены командира, так и для возвращения. Ремонт  на Камчатке, с дальнейшим ожиданием  указаний, оказался ближайшим уделом тральщика.   Миновав остров Парамушир, так и не зайдя в порт Северокурильск по понятным причинам, « Щеколда» и его экипаж  осторожно двигались вместе с последними днями лета,  к завершению  своего  затянувшегося  плавания. *   *   * На Камчатке начиналась осень. Группа « яйцеголовых»  наконец-то сошла с борта  и долго прощалась со всеми на берегу, собираясь в аэропорт Елизово: - Ты знаешь, — тихо говорил Никитич Ефанову,  жизнь человека  длиннее однодневной жизни мотылька на много порядков, но  тот живет, не задумываясь  о ее мимолетности, значит дело не в количестве времени, а в том, как ты этим временем можешь распорядиться! Жизнь человека должна иметь смысл наполнения ее реальными делами, но  тогда от обилия дел жизнь сокращается  до однодневной жизни мотылька, в этом  трагедия жизни  деятельного  человека. Чем больше делаешь, тем быстрее уходит жизнь, как плата за  смысл.  Делай выбор сейчас. Потом будет поздно.- Никитич обнял Ефанова и  тот вдруг почувствовал, что за месяцы плавания   он стал для него близким человеком. - Ждите, в следующем году приедем снова. Работы много, а жизнь коротка,- прокричал на прощание  Никитич. Машина  взревела мотором и, обдав всех сизым дымом, исчезла  за поворотом. Пока « Щеколда» шел  до Авачинской губы и становился к пирсу в бухте Завойко, произошло нечто, что отложило его постановку в док на неопределенное время. В неурочный час, вдруг, оказалось, что и малый  тральщик  может быть  тем недостающим звеном в успешном развитии событий, когда судьба мира висит на волоске.  На каком-то  подводном атомном крейсере-стратеге, в результате  нештатных действий  команды, высоким давлением в шахте с  баллистической ракеты  была сорвана боевая часть мегатонного класса и выброшена   из лодки  в воды Тихого океана, в неизвестном направлении. От понятной неожиданности и внезапности этого события, никто точно пеленг и дистанцию на улетевшую «голову» не  замерял!  Поэтому сектор  падения этой «головы»  ракеты, при упоминании которой, многие  в западном и не только  западном, но восточном полушарии вздрагивают, зябко поводя плечами от обилия мурашек, покрывающих кожу от озноба страха, был  определен приблизительно.  Найти в  толще океанских вод, в  определенном приблизительно секторе   небольшую по размеру  боевую часть ракеты, было делом  если не безнадежным, то крайне сложным. Из Москвы, из Владивостока прилетели большие военные со многими звездами на погонах. Прилетел Министр обороны страны,  прилетел и Главком ВМФ, что было по тому времени достаточно, чтобы весь Тихоокеанский флот, включая и маленький тральщик поставить  с киля на клотик.  Оттого еще в собственную голову  командира Дончака  не вошла мысль  об использовании его уникальной гидроакустической станции  в интересах поиска упавшей «головы» ракеты, как в особом отделе соединения прозвучал звонок и оперативный дежурный бригады  оборвал провода в поисках командира « Щеколды» Дончака. Последнего  «откопали»  в рабочей комнате бригады  и доставили в приемную Командующего  Краснознаменной  Камчатской флотилии (ККФ) для пояснений и доклада. Через час Дончак вышел оттуда с «полной ж…. огурцов» и гордо поднятой  головой, не опускающейся ниже заданного уровня боевой готовности весь оставшийся период поисков. Перед ним расстилалось виртуальное  поле  «засеянное минами и торпедами», которое ему предстояло пройти, не взорвав корабль и свою собственную тощую задницу. В памяти его звучал ровный и тихий  голос Главкома, в кабинете Командующего  ККФ: «Или вы найдете эту боевую часть  ракеты через короткое время, или вас найдут те, кто очень хочет  за наш счет пополнить перечень  своих побед и  наших неудач». При этом тот как-то очень сочувственно, как на подлежащую немедленному препарированию муху, посмотрел на Дончака. Тому стало себя еще жальче  и еще безнадежнее! Понимая намек и связанный с ним смысл, Дончак плыл  в пространстве на корабль в надежде, что свои офицеры еще не потеряли объективности в подходе к главному вопросу в этой ситуации: «А на хрена попу гармонь?». «Как искать то, что в глаза не видел, и к чему на пушечный выстрел не подпускают?  Тем более, как  она выглядит на дне, в хитросплетении камней, травы и прочей ерунды не скажет никто, даже сам…»,- и тут он вздохнул. Оставалось лишь  надеяться на одного  командира  боевых частей- 1,4, РТС. При мысли о  РТС (радиотехнические средства), всплыла в памяти  фигура начальника 5-го отдела флотилии, в ведении которого была эта уникальная станция. Тот  все норовил на глазах Главкома  инструктировать  Дончака, который никогда не видел эту «голову» ракеты, точно  как этот начальник  отдела не видел  его  станцию, в ту пору единственную на ТОФе, способную чем-то помочь  в этой ситуации… Он прибыл на борт и собрал  экипаж корабля. - Нам бы день простоять и ночь продержаться,-  начал он.- Корпус течет, машины за лето требуют ремонта, половина  аппаратуры требует регламента, а люди не были в отпусках и на выходных всю жизнь, но.., — он тут сделал паузу и выпалил: « Родина ждет от нас подвига! Завтра. В крайнем случае, послезавтра.  И мы его сначала должны спланировать, а потом обязательно выполнить!», — примерно так  говорил он. И от того, что на борту штатный  зам по политчасти был не предусмотрен,  а он был командиром, с которым моряки съели не один пуд соленой морской каши, ему поверили  и готовы были выполнять по нескольку подвигов, если для него это так важно и нужно.  Все разошлись готовить корабль к выходу. Ранним  утром  корабль неожиданно  резво побежал в район с группой офицеров штабов ККФ и флотилии подводных ракетоносцев. Мрачные мысли  с подтекстом возникли в голове  Дончака, пока он проходил знакомые всем скалы  «Три пальца», на выходе из  Авачинского залива: «Ну, конечно, когда регалии и ордена с газетами, так это подводники, а когда получать вне  очереди  «по самые помидоры», так это мы «трудяги  моря и пахари  голубых дорог?»,- мрачно думал он, разглядывая конфигурацию из трех скал… Первый день работы в указанном районе не дал результатов. Второй день не дал результатов тоже. С борта  тихо стали исчезать все генералы с адмиралами, тем более что уже  пить и жевать было нечего, а спать  тем более негде.  Корабль слишком был маленький для тяжелых звезд и званий.  Легли на курс возвращения в залив.  Тяжкие мысли теснились в чугунной от недосыпа голове Дончака. Ефанов не сходил с мостика уже третьи сутки.  Все было зря. Штурман  л-т Большаков, своими незашоренными еще мозгами, анализируя  проделанную работу, предложил отойти от внушенного  старшими маршрута, по причине своего недоверия и смутного подозрения, что не все  « г…но, что не тонет ». На обратном пути решили  пройти за границами очерченного района. Сказки бывают не только в книжках или на Всесоюзном радио,  озвученных голосами легендарных  Высоцкой и Плятта. Когда уже всему генералитету  на Камчатке, сосущему нитроглицерин с валокордином,  ЦК КППС показывал, как подопытным  мышкам, очередную «кошку»  и рисовал страшилки с лишением партбилета, срыванием  погонов  и звезд,  славный           « Щеколда», проходя вне всяких нарисованных и  рассчитанных районов умниками штабов флотилий лодок, неожиданно для себя в первую очередь и радости всех остальных, обнаружил лежащую на дне нормальную такую, в пару  метров длиной и начинкой несколько десятков Хиросим, боевую часть  баллистической ракеты! Радиодонесение в адрес Главкома ВМФ  было похоже по силе  на депешу  о победе у Фермопил или, по меньшей мере,  у Марафона. Как  теперь  становится понятным   состояние греков, получивших извести о победе, без особой надежды на успех! Но возникает попутный вопрос: « Какая голова  так вовремя решила прислать сюда такой замечательный тральщик  из Приморья?» Прямо оторопь берет от предусмотрительности и  дальновидности… Неужели случай!?   Да, все на флоте облечено в неповторимую обертку случая. И оттого все происходящее на нем имеет характер  неумолимой, и  такой  вполне объяснимой  самим командованием, закономерности. Потому,  виновные  в произошедшем, были отмечены наградами, а остальные участники поисковой  операции,   победившие страх и обстоятельства, не наказаны. И в этом была тоже великая правда флота. Не наказали, значит поощрили! Дончак только на третий день после поиска смог опустить подбородок ниже заданного уровня и сходить в свой гальюн для опорожнения желудка. Огурцов было немерянно! В сутолоке  реляций и донесений в ЦК обо всех тех, кто  действительно нашел и поднял, забыли, и больше не вспоминали. И то хорошо, что оставили в покое… Продолжение следует.

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

Оставить свой комментарий