КЛАВЕСИН. (история одной жизни)

Лучи утреннего солнца скользили по склонам холмов Акаиси, своим весенним теплом слизывая ночную сырость в домах рано просыпающихся обитателей Хамамацу. Стаи воробьев, галдя и споря, копошились в пыли, радуясь новому дню. Ласточка вила гнездо под крышей серого фабричного здания, думая о потомстве. Забредший в переплетенное окно склада луч прошел по потолку и опустился на длинный ряд одинаковых инструментов: роялей и пианино, стоящих вдоль стены. Потом медленно опустился ниже и высветил одинокий инструмент, стоящий поодаль — маленькое кабинетное пианино. Он, как маленький пони, затерялся в стаде взрослых животных.…

Рождение

* * *

- Ля, ля, ля — долгий звук ноты малой октавы воспарил над тишиной и вновь опустился на бронзовую деку, где и затих…

Си, си, си, си – новый звук медленно поплыл в пустом зале и растворился в тиши…

До, до, до, до внутри себя он почувствовал какую-то настойчивую ноту жизни, упрямо поднимающую его из тьмы без сознания.

Ре, ре, ре вновь звуки не давали ему плыть в темноте, и он вынужден был пытаться понять, что происходит с ним.

До ми – соль – ми до. Звуки растекались подобно расходящимся кругам по воде, поглощая пространство зала, зовя к жизни….

Через зыбкость ощущений пробуждения он увидел маленького в синей заношенной, но аккуратно выстиранной куртке хаори и штанах хаками, с торчащей косичкой, старика. Тот сидел рядом и настойчиво теребил его, ласково касаясь и изучая клавиатуру, постукивая в такт сандалиями дзори. Улыбаясь чему-то, сидя вполоборота, наклонившись ухом к нему, тихо и ненавязчиво он трогал его белые и черные клавиши, извлекая из него звуки, подстраивая их под общий лад. Те, как легко дребезжащие стеклянные бусы люстр, слегка звенели, вызывая эту странную улыбку.

Ну, что ж, пусть так и будет, прошептал старик, наверное, твое правильное имя, малыш, все-таки Кавесин*. Ничего с этим не поделаешь.

Кавесин, Кавеси, Кави похоже, это и будет твоим именем.

Когда-нибудь, став старым, ты станешь Кавесин–сан, а пока будь Кави и радуйся жизни. Пусть это имя принесет тебе удачу! старик вздохнул огорченно.

А малыш настороженно прислушивался к новым для него словам и озабоченно вздохнул, слегка потянувшись своим маленьким телом. Наконец- то, он окончательно пришел в себя и посмотрел в стекло напротив. На его светло ореховом корпусе играли солнечные блики. Два бронзовых канделябра, как два маленьких уха, висели на его передней стенке. Белочерные клавиши улыбались свету во всю ширину клавиатуры. Четыре опоры, как ноги маленького спаниеля, упирались в пол, в готовности к движению. Он увидел себя впервые, и свое отражение нашел примечательным и интересным. Рядом стоящие инструменты, снисходительно смотрели на него сверху вниз.

Старик закончил настройку, и ласково потрепав его по крышке клавиатуры, перешел к новому инструменту.

Зазвучали тихие и тягучие звуки мелодии:

«… Зеленый лист покрылся багрянцем, журавлиный клин потянулся вдаль.

Уходящая жизнь, потускневшим глянцем, улетает с ним – безумно жаль»

Необычный день в жизни малыша Кави — день его рождения, продолжался…

Он изучал новую обстановку, ожившего вокруг него сообщества. Инструменты вздыхали, скрипели, издавали вздохи и перебирали звуки новых струн, изучая их. Все находились в возбужденном состоянии зазвучавших, и ощутивших себя в этом мире, предметов. Примечание *- имя «Клавесин» для нашего уха звучит, именно как «Кавесин», из-за особенности фонем японского языка, не имеющего звука « л», и не только его.

В глубине каждого из них проносились звуки и они, как внутренние токи жизни наполняли их новым чувством причастности к происходящему вокруг них. За окном многоголосно пели птицы, ветер заносил через полуоткрытое окно весенние звуки улицы, журчание реки Тенрю, шуршание шин машин, тональные переклички клаксонов, и рокот близкого океана. С отрогов гор Акаиси стекал запах пихты, кленов и родендронов, теребя натянутые тонкие струны дек обитателей новыми ощущениями.

Все пребывали в неосознанном полуобморочном состоянии ожидания чего-то необычного, как все новорожденные, едва появившиеся на белый свет…

Кави замер, всматриваясь, после долгого изучения себя самого, пропутешествовав по всем своим частям корпуса и его содержимого, в маленькую бронзовую табличку, привинченную внутри, сбоку. На ней маленькими иероглифами с английским подстрочником было написано: «Производитель — музыкальная фабрика « Ямаха», город Хамамацу, Япония. 1939 год, номер 30..17»

Это, как он понял, было его свидетельство о рождении. Вошедшее в него понимание того, что он часть этого нового, окружающего его мира, сделало его в своих глазах значительным и беспомощным одновременно. Хотелось плакать от потерянности и одиночества, но плакать не получилось, и потому он издал жалобный звук, где-то в ноте соль — неполной третьей октавы. Мелкие песчинки с дюн в тиши сумерек падали на маты и шуршали со скрипом, как мухи.

Так началась его жизнь, и будущее его было так же неопределенно, как и жизнь всех, населяющих большой и незнакомый мир, за окном…

Детство

****

С каждым днем солнце все выше поднималось над горизонтом. Становилось теплее. Его лучи проникали в хранилище и наполняли его своим светом. Соседей Кави становилось все меньше и, наконец, пришел тот день, когда он остался один. Тишина и одиночество заполнили его деку до краев. Он издавал жалобные обертоны тоски пока старик Киоши-сан, шаркая неуверенной походкой по тростниковым матам склада, не начал навещать его ежедневно. Он тихо заходил, и подолгу поглаживая полированную крышку одинокого инструмента, долго играл ему новые мелодии, наполняя его пониманием и знанием окружающего мира.

«Первую песню весны

Поет соловей, повиснув

На ветке вниз головой»

( Кикаку)

Прошло еще время. Однажды, грузчики закатили Кави в большой дорожный ящик и он, почувствовал, как его, сначала понесли, а потом повезли на тележке «дзин-рики-ся»*, по дороге. Вскоре он услышал лязг портальных кранов, незнакомые звуки свистков и шипения пара. Он впитывал этот мир, вслушиваясь в него. Его опустили в трюм, и вскоре он почувствовал качку.

Рядом загремели двигатели судна. Послышался уже знакомый рокот моря, пахло машинным маслом и водорослями. Плавание продолжалось несколько дней. Наконец судно прибыло в порт. Раздались длинные гудки, грохот якорь цепи, и пароход, как уставший конь, затрясся от усталости и, выпустив последний пар в свисток, затих. Кави сняли с борта судна и повезли на телеге. От долгого движения по тряской мостовой он заснул.

В наступившей тишине утра он очнулся. Напротив него, за близким стеклом лежала большая набережная, обращенная подковообразно к заливу. По брусчатке мостовой двигались повозки, прогуливались люди. Мальчишки бегали, вдоль моря, с воздушным змеем. На одноосной тележке продавец предлагал жареные рисовые лепешки, весело зазывая покупателей. Воздушные шары и маски легкомысленно вились и бились в руке старой женщины, медленно бредущей вдоль мостовой. Над заливом стоял нескончаемый гомон городской жизни его обитателей. За ним невозможно было услышать ни пенье птиц, ни шум моря и деревьев. Внутри, в комнате, по разным углам стояли, лежали и висели разные музыкальные инструменты. Это был музыкальный магазин, куда его привезли для продажи. Позже, подошел маленький человечек, придирчиво и долго осматривал его, потом открыл крышку и начал механически извлекать из него звуки. Незнакомые мелодии разлились по магазину, и Кав утонул в обилии этих звуков.

- С прибытием в музыкальный салон дядюшки Матси, — довольно пропищал человечек и бережно закрыл крышку. Так Кави попал в Вакканай, приморский город северного Хоккайдо. По утрам, когда город еще спал, он видел, как вдали над узкой полоской горизонта, медленно светлело и наливалось золотом небо.

Примечание * — «дзин-рики-ся» (япон.)- тележка с ручной тягой, возможно рикша.

День окрашивался желтизной, потом красным, и вот над морем появлялась тонкая долька солнца, всплывающего над пламенеющей поверхностью воды.

Плоский, как блин, диск выпрыгивал над всем миром, торжественно заявляя о начале нового дня. Солнечные лучи одаривали своим теплом всех обитателей магазина, и он наполнялся золотым светом радости. Все инструменты просыпались, звеня и бренча своими струнами, наполняя звуками город.

Иногда дядюшка Матси подходил и играл на нем, извлекая из него тонкие необычные звуки разных музыкальных пьес, сонатин, фуг и прочих обильных по своей изощренности форм, которые он так и не смог подробно запомнить.

Это были самые радостные для него минуты. В это время он начинал мечтать, и слова незнакомых стихотворных мелодий возникали из небыли:

«Соперничая с белизною снега,

Упавшего с небесной высоты,

У дома моего, на ветке сливы зимней,

Цветут сегодня белые цветы!»

(Отомо Якамото)

Ночами, когда все вокруг стихало, луна всплывала над заливом, освещая спящий Вакканай. Глухо ухал филин, тонкий вечерний аромат цветов плыл над уснувшими улицами, вплетаясь в потоки морского бриза, бредущего по ночному городу. Туман вплывал с моря в город на медленном муле времени, понукаемом молчанием.

Кави вслушивался в звуки, и они рождали в нем чувство ритма и покоя. Он засыпал. Ему снился старик, всплывали неясные видения дороги и ровный мажорный звук, рождаемый в нем от радости ощущения жизни, звучал ровно и долго.

Как-то утром, в магазине с утра появился молодой человек, в европейском костюме, в галстуке и с тростью. Он приветливо поздоровался с дядюшкой Матси и неожиданно быстро подошел к Кави, открыл крышку и, присев на вращающийся стульчик, начал играть. Кави замер и, прижав лапы к татами, вслушивался в незнакомую мелодию. Играл незнакомец легко и непринужденно. Его маленькие руки слегка касались клавиатуры и звуки прелюдии ми минор Шопена, уплывали через открытые окна вдаль моря. Неожиданно прекратив, пианист обратился к дядюшке Матси:

Я беру у Вас этот инструмент, Матси-сан, уверенно сказал он и Кави замер от сбывшейся мечты счастья обретения дома и друга. Дядюшка Матси неожиданно засуетился и церемонно предложил выпить чаю. Они присели в официальной части магазина и повели беседу, содержание которой не было слышно Кави. Через некоторое время молодой человек покинул магазин.

Наступило время ожидания.

Наконец, однажды, радостный Матси-сан доверительно сообщил Кави, что завтра его отвезут в новый дом. Кави не спал всю ночь, представляя, как все это будет выглядеть наяву.

Рано утром появились грузчики. Они понесли его к морю и перегрузили на палубу небольшой шхуны. Через короткое время раздался гудок, и берег медленно поплыл в сторону и потом назад. Впереди, сначала узкой полоской, потом все выше, поднимаясь над морем, вырастал остров Карафуто. Спустя несколько часов плавания через пролив Лаперуза шхуна зашло в порт Одомари, и Кави оказался на берегу. Потом его еще долго везли на товарной площадке по железной дороге до города Тайохара. Наконец здесь его путешествие закончилось.

Новый город лежал в котловине, окруженный сопками. Он был аккуратно расчерчен на квадраты. Одно-двух этажные дома ровной чередой тянулись вдоль улиц, разделенными булыжными мостовыми. В центре города расположились дом губернатора, почта, банки, здание суда. Новый дом Кави был неподалеку от нового здания железнодорожного вокзала. Дом был одноэтажным, у входа сидела каменная кошка – амулет, с поднятой лапой, ловящей удачу и отгоняющей духов от дома.

Двор был окружен низким забором с открытыми окнами первого этажа, обращенными в сад. Там цвели сливы, вишни и яблони. Это был сад с небольшим прудом и мостком, окруженными деревьями.

Теплый воздух поднимался над котловиной и уносил ввысь запахи и звуки нового города.

Кави поставили в небольшой комнате с раздвижной стеной в сад. Далее был виден ряд деревьев, стоящих в облаке, розовым дождем, падающим на алую землю. Он замер, боясь разрушить красоту увиденного. Вдруг, в комнату вплыла маленькая, круглолицая девочка, лет пяти, похожая на Луну. Она несмело подошла к клавиатуре и робко начала стукать по клавишам. Кави это доставляло немало удовольствия. Он, как кот, жмурился от нежных прикосновений маленьких пальцев и приседал от желания быть понятным. Неправильные звуки повисали в комнате неразрешенными уродцами. На звуки вошла молодая женщина:

Юки, присядь рядом. Начнем учиться всему по порядку, и ты не заметишь, как начнешь играть. – Смеясь, она посадила Юки и села с ней рядом.

В комнате полились ровные звуки гаммы «до мажор».

– Смотри, продолжала ее мать, Микки, это просто. Совсем просто, наставляла она дочь. Та несмело ставила маленькую руку в позицию, пытаясь подражать матери.

Так начались долгие месяцы учебы маленькой Юки.

Отец Луны, Хироси Онигава, тот самый молодой человек, купивший Кави, дома появлялся редко. Работа инженером железной дороги постоянно требовала его присутствия на всех участках, и оттого он пребывал в разъездах постоянно. Строители тянули новые линии железной дороги на запад острова, к морю, пробивали туннели на север, строили новые станции. Все это переполняло, итак полную забот, деловую жизнь Хироси-сан, но он тянул эту лямку, как настоящий сидзоку*. Он и не думал как-то уйти от этого: вся страна вела борьбу и он, как ее солдат, вел ее здесь на Карафуто, со всеми, плечом к плечу.

Вечерами, когда Хироси был дома, он переоблачался в традиционный халат, и Микки накрывала маленький стол — котацу с жаровней. Все садились, согреваясь в его тепле, и над ними, в свете свечей, расцветал свет надежды и любви, к Кави подсаживались то Микки, то Хироси-сан, и в холодном свете взошедшей луны, звучали задумчиво, с внутренним напряжением, « Лунная соната» Бетховена, иногда радостно Моцарт. Они оба умели и любили играть, и эти минуты доставляли Кави самое большое наслаждение. Потом Хироси – сан опять пропадал надолго.

С утра, обычно, гремела кастрюлями и мисками кухарка, старая кореянка Тэ, громко ругая весь свет. Она разбрасывала соль от дурного сглаза и « чужой » энергии дровосека Санга, а тот, улыбчивый и говорливый, как сорока, подолгу задерживался у входа, и развлекал ее рассказами. Потом пел народные песни, подолгу выводя тягучие звуки восточных мелодий, в квинту.

Примечание*- сидзоку (япон.) -сословие нетитулованной знати в Японии.

Принесенные вязанки дров, он складывал во дворе, и они еще долго источали незнакомые запахи гор.

Приходил угольщик Хван, скупо раскланиваясь с кухаркой, и терпеливо переминался на крыльце со двора, в ожидании платы и угощения. Он высыпал в ящик уголь, и в саду еще долго стоял запах прелого леса и легкой угольной пыли.

Позже поднималась хозяйка. Вместе с дочерью они подолгу завтракали, а потом уходили в город. Возвращаясь, они долго вместе смеялись над чем-то, и их смех повисал в доме, как звук долгой и звенящей ноты.

Днем, когда мать занималась домом, а кухарка пела на кухне песни, Юки часто садилась под клавиатуру, прислонясь спиной к Кави. Она тихо играла с куклами и вполголоса разговаривала и воспитывала их. Тепло ее маленького тела грело Кави, и он в эти минуты был самым счастливым и нужным на свете музыкальным инструментом.

Бывали минуты, когда в кухарке Тэ просыпалось желание пообщаться с Юки. Она усаживала ее на кухне, и под толчение пестика в ступе, рассказывала ей одну и ту же сказку, с вариациями, в зависимости от настроения: «…жили- были на берегу Желтого моря старик со старухой. Были они бедны и бездетны. Стали они старыми и больными. Жизнь была к ним всегда сурова и жестока. Однажды старик ковылял по дороге домой, и по привычке всех бедных людей, смотрел себе под ноги. Вдруг, он увидел странное яблочное семечко, по форме похожее на фасоль. А ты знаешь, что фасоль похожа на маленького ребенка?», — обычно Тэ в этом месте спрашивала Юки об этом, и та в очередной раз утвердительно кивнула ей головой. Тэ успокаивалась и продолжала:

- Удивился старик, и хотел было выбросить его, но пожалел, и посадил семечко у своей лачуги. С удивлением, весной он увидел, что косточка, выросла в большую яблоню, и стала очень красивой в пору цветения, как никакое дерево в округе. Однажды вечером, лепестки яблони вдруг разом стали опадать и в их цвете появилась девушка, необыкновенной красоты. Она вошла в дом стариков и осталась жить с ними, как дочь. Вскоре, радость, достаток и спокойная старость поселилась в их доме. Они души не чаяли в своей дочери, и благодарили Будду за этот подарок. Но однажды все изменилось. Дочь стала болеть и чахнуть, ничто не помогало ей, и старики уже готовились к худшему, когда неожиданно во дворе появились три брата. Из далекой, чужой страны, с другого берега моря, они примчались помочь ей. У них были диковинные вещи. Они прилетели на крылатом коне старшего брата, увидели болезнь в зеркало среднего брата, и помогли дочери, подарив ее спасительный орех, младшего.

Она съела орех и выздоровела! – тут Тэ начинала шмыгать носом и изображала драматическую печаль. — Братья собрались уезжать, но дочь спросила их на прощание: «Чем я могу отблагодарить вас?». — И они просили выбрать одного из них себе в мужья. Долго думала красавица, но приняла решение и выбрала…– тут Тэ делала паузу и спрашивала Юки: « А кого бы ты выбрала себе в мужья?». Малышка не могла выбрать, терялась и смущенно пряталась в юбки Тэ, а та продолжала. — Красавица выбрала младшего брата. Он ведь поделился с ней самым дорогим, что у него было, орехом, и спас ее, потому она и выбрала его. Я думаю, что это справедливо и правильно. Они жили долго и были счастливы, утверждала Тэ и Юки старалась понять ее. Кави слушал эту сказку, и каждый раз его понимание жизни приобретало новую грань опыта, он становился мудрее.

Микки продолжала занятия музыкой. Она ежедневно разучивала с дочерью гаммы, занималась сольфеджио. Часто проигрывала ей начисто новую пьесу, а та с охотой бралась ее разучивать. Так текло время.

Пришла зима, снежная и холодная. В кухне топилась небольшая печка — камадо, на дровах и угле. Тепло ее едва обогревало дом. Вечером, когда в комнату заносили жаровню и отблеск едва горящих углей таинственным светом заполнял пространство дома, мать и дочь тихо сидели, напевая песни, мелодии которых, заполняли Кави. Иногда по радио лились классические мелодии, и они все вместе плыли по багровым отблескам пляшущих теней в неизвестность, едва успевая возвращаться оттуда к ночи.

Пришла вновь весна, за ней лето. Кави почувствовал, как весь дом наполнился ожиданием новой жизни и счастья. Вечерами было слышно, как ветер перебирает листву деревьев и они от удовольствия, сбрасывая с себя дневную пыль, тихо серебристо смеясь, дрожат от счастья. С гор поднимался восходящий поток воздуха, приносивший с собой запах недалекого океана, а с ним и непонятные тонкие ароматы незнакомых ему стран и континентов. Он прижился в этом доме, привык к людям и полюбил их. Время, под журчание ручья в саду, текло незаметно для всех. Луна — Юки взрослела, и становилась, все более похожа на отца. Она уже бегло играла на клавиатуре Кави, и он едва успевал следить за ней. Приходило время, когда вся семья собиралась в горы отдыхать, кухарка Тэ получала выходной, и тогда в доме поселялась тишина. В этом затихшем пространстве звучала мелодия:

«Вместе с хозяином дома

Слушаю, молча, вечерний звон.
Падают листья ивы».*

Семья Онигавы жила уединенно, как и многие другие в городе. Ходить в гости было не принято. Кави знал, что иногда Хироси-сан собирался с друзьями в маленьких харчевнях — идзикая или в кафе, где недолго выпивали саке, съедали сырую рыбу с супом мисо и расходились по домам. Семейная закрытая от других глаз жизнь, была стержнем основой для всех. Единственным, кто мог требовать от них всегда и все невозможное, был их Микадо, кому они готовы были отдать себя без остатка. Вся страна стояла, вытянувшись во фрунт, напрягая свои силы во имя своего императора. На огромных пространствах юго-восточной Азии и островах Океании страна вела войну, гибли люди, а во дворе у пруда дома, в котором жил Кави, по вечерам летом пел соловей, и всем казалось, что войны нет.

Незаметно пролетели еще два года…

Под Новый год, Хироси-сан появился в мундире армейского капитана, с саблей. Он был расстроен и оттого тих. Вечером семья долго сидела, церемониально провожая отца и мужа в далекий край – Бирму. И в тишину дома вплывали звуки:

«Повисло на солнце Облако…

Вкось по нему

- Перелетные птицы».

Вот, и наступил мой черед, Юси, тихо говорил ей отец, поглаживая и прижимая ее к себе.

Есть и там необходимость построить железные дороги. И там нужно мое умение и знания. Я скоро вернусь. Буду стараться,- он тихо прижимал ее к себе, прощаясь.

Наступил 1944 год. В первый день нового года Хироси со строительным батальоном погрузился на судно в порту Одомари и ушел на нем в Бирму.

Микки укрепила полочку камидану, тотем, над входом в гостиную, и украсила ее ветками сосны. Над входом в сад она повесила обереги. Они под прикосновением ветра жалобно и тихо звенели в ночи. Теперь она часто, стоя в саду, смотрела в сторону моря и тихо молилась. В доме стало тихо, и только звуки Кави оживляли его, замершую в ожидании, жизнь. Иногда, с утра и до полудня, если погода была солнечная, мать и дочь сидели на берегу пруда и подолгу наблюдали его внутреннюю жизнь, скрытую от глаз. После полуденного сна они садились за инструмент и звуки Кава заполняли дом. Это было лучшее для всех время.

Примечание * — Здесь и далее стихи японского поэта ХVII века, Мацуо Басе

Оно отвлекало от дум, делало жизнь веселее и обманчивее.

Такова музыка во все времена, как награда за ее изобретение.

Кави мурлыкал свои мелодии, прощая ошибки маленькой Юки, и дребезжал от удовольствия, при ровных звуках игры матери.

Иногда Микки заводила патефон и слушала любимую арию Чио-чио-сан, иногда арию Марио Каварадосси из «Тоски», и грустные звуки трагедии чужой, но близкой жизни, возносились ввысь над домом, уносясь далеко на юг, в Бирму. Драматические звуки оперы легко ложились на ее настроение и в этот вечер она слушала игру Юки механически с мыслями, плывущими над просторами джунглей, в поисках утраченного. Дом наполнялся радостью, когда приходили письма от Хироси, и тогда Микки уходила в храм, молиться.

Проходили долгие дни.

Юки выросла уже в восьмилетнюю девочку. Она бегло играла « Времена года » Чайковского, и снег, под звуки зимней песни, тихо падал на мостовые Тайохара. Вдали лаяли собаки, и их лай, словно сторож- тотем, пока хранил всех от беды…

Но она все-таки пришла.

Пришла внезапно, когда Микки смеялась, выслушивая очередное назойливое бурчание Тэ.

В дверь постучали. На пороге дома возник почтовый посыльный с письмом. Микки прочла его и содрогнулась, но плакать не могла — рядом стояла Юки. Там было написано: «Капитан Хироси Онигава в боях под городом Рангун, погиб во славу императора Японии. Мир его памяти ». Больше Юки не слышала ничего об отце в течение всей своей долгой жизни.

Вечером весь дом погрузился в печаль и траур. Микки зажгла в саду и в доме церемониальные фонари траура, а на двери в дом повесила объявление о смерти хозяина дома, белой краской печали в черной рамке. Тотемы, печально гудя бамбуковыми трубами, извещали о потере. В саду тихо шелестели деревья в память об ушедшем хозяине.

«Конец осенним дням.
Уже разводит руки
Каштана скорлупа».

К Кави не подходили. Иногда, бывало, Юки откроет крышку клавиатуру и задумчиво начнет играть, стоя рядом, что-нибудь грустное, но сразу прекратит.

Траур в доме закрыл всякую возможность его общения с домашними обитателями. О нем забыли.

Так в состоянии забытья и оцепенения прошло полгода. Все это время женщины в доме выживали, в поисках возможности пропитаться, обогреться и одеться. Война беспощадно вторгалась в покой и тишину дома, требуя себе все новых и новых жертв. Однажды Кави услышал, что топить в доме нечем. Кухарка Тэ требовала дров или порубить Кави. Микки только всплеснула руками и убежала в спальню. Позже дрова принесли, но после этого случая, он чутко спал, по ночам прислушиваясь к шевелениям кухарки, ожидая ее появления в ночи, с топором в руках.

Если вас интересует регистрация ооо фирм, то за этой услугой следует обращаться в проверенные фирмы, чтобы все было оформленно быстро и без бюрократии.

Юность

* * *

Однажды уже в конце лета 1945 года, Кави услышал далекие звуки похоже на раскаты грома. Это была канонада. Она каждый день приближалась все ближе и ближе. По радио гремели марши. Выступали официальные лица и призывали сражаться до конца. Кухарка Тэ, приехавшая из порта Одомари, сказала, что на юге острова Хонсю янки взорвали бомбу. Погибли десятки тысяч людей, много раненых неизвестной болезнью лучей. Хозяйка, впервые, громко кричала на Тэ, что такого не бывает и люди не звери. Однако через некоторое время газеты напечатали снимки пустых, разрушенных городов Хиросима и Нагасаки. Она плакала в спальне и не выходила несколько дней. Потом, после этого, Микки лихорадочно собрала вещи и ранним утром, вместе с Юки неожиданно для Кави покинула дом.

Навсегда.

Ошарашенный и одинокий Кави остался в пустом доме. Кухарка Тэ иногда заходила в комнату к нему и долго жалела его, брошенного всеми. Через несколько дней в город вошли советские войска. По улицам летний ветер с моря нес обрывки бумаги, листовок и прокламаций. Брошенные дома, глазницами выбитых окон, смотрели на пустынные улицы. И только соловьи вечерами пели свою долгую песнь любви, радуясь жизни.

Вскоре в дом въехал веселый и улыбчивый молодой офицер и его ординарец. Вечерами, когда город погружался в ночь, он подсаживался к клавиатуре и подолгу, одним пальцем пытался подобрать незнакомые Кави песни. Долгие звуки странного лада плыли в доме, противоречивые своим диссонансом и неизвестной гармонии. Иногда ординарец играл на гармошке протяжные и тоскливые мелодии, но пел их так проникновенно, что у Кави волна озноба пробегала по деке, издавая мелкие дрожащие звуки. Позже офицер съехал. Стало опять одиноко и тихо. Подолгу дом пустовал и никого, кроме Тэ, не было рядом…

Однажды, к дому подкатил грузовик и Кави вместе с домашней мебелью погрузили и отвезли в порт Одомари. Там его опустили в трюм большого судна, и в компании с другими инструментами и мебелью, станками и промышленным оборудованием, документами архива, он отправился в долгий путь, в порт города Владивостока. Незнакомое слово «репарация» часто витало в воздухе все его путешествие в незнакомые края. В пути он подолгу вспоминал Микки и Юки. Он скучал, и вместе со слепым желанием почувствовать себя не одиноким, подступала мысль, что уже больше никогда они не встретятся. Ему было тяжело признаться себе в этом, и он подолгу вспоминал смех Луны, молчание Микки и ругань кухарки Тэ. Так незаметно для себя он преодолел эту дорогу.

Бухта Золотой Рог встретила судно ранней осенней порой Приморья, когда мягкий солнечный свет прогревает на прощание перед долгой зимой верхушки пихт и елей. Таежная палитра красок буйствует от неизвестных оттенков желто-лимонного до красно- оранжевого, и еще теплое море ласково перебирает четки камней у берега, перед дальней зимней дорогой времени.

Осенью 1945 года его выгрузили на причал, и на тарахтящей по мостовой телеге, отвезли в близкий от порта зал большого здания, на центральной улице города. Это был актовый зал городского комитета партии. В углу сцены Кави стоял без дела долго. Пахло пылью и мышами. Иногда в зале собирались люди. Они подолгу шумели, спорили и кричали. Выносили на голосование резолюции, опять бурно спорили и долго голосовали, потом нервно курили, топтались на месте в ожидании окончания, пели «Интернационал» и за полночь расходились по домам. Во время пения, кто-нибудь присаживался к пианино и подыгрывал хору поющих. От долгого путешествия Кави, звук не строился, у него стали западать клавиши. Оттого Кави стал звучать невпопад и не в лад. Дребезжание усилилось и сделало его звук странным. Пришел старый настройщик и долго умилялся, рассматривая Кави:

До чего ж ты хорош малыш, А как же тебя зовут? Ну, да. Говорить ты не можешь, а то б рассказал мне многое, да? Как у вас там было? У твоих самураев? Харакири и камикадзе и все? Не переживай, научим всему правильному, по пролетарски! – настройщик тянул настроечный ключ и подолгу вслушивался в звучание Кави:

Ну, на концертный инструмент ты не тянешь, да и не твое это дело, а вот в доме твое место было бы в самый раз, улыбался он.

Но когда это все произойдет, сказать трудно. Постой пока здесь. Тепло, сухо и мухи не кусают, – похлопал он Кави по крышке.

В окно виднелась часть бухты Золотой Рог и остров Русский. Сквозняки гуляли по полу. По углам шуршали мыши. Легкие взвеси пыли в солнечных лучах плыли по залу, танцуя и скручиваясь в прозрачные нити паутины, под высоким сводом.

«Посадили деревья в саду.
Тихо, тихо, чтоб их ободрить,
Шепчет осенний дождь».

Иногда под окнами раздавались звуки духового оркестра, призывы и поздравления с праздником. Внизу шумела толпа, и крики многих людей поднимались в зал. Оркестр подолгу играл марши, пока обессиленные трубы не начинали хрипеть и сдаваться. Обычно это происходило уже днем. Потом в актовом зале появлялось много работников, они подолгу дружно пели веселые и радостные песни, и пытались играть на Кави. Под вечер все стихало, и опять наступала тишина.

Стоя в зале, Кави часто мог слушать череду шумных собраний и их странные решения. Одно время, по выявлению и борьбе с космополитами, потом с обличениями врачей – убийц, потом по выявлению врагов- ревизионистов. Он не переставал удивляться переменам в людях. Одни и те же, в хоре, пели замечательно, наполняясь внутренним светом в те минуты, и, вдруг, они совершенно менялись в обличительных, беспощадных речах с требованиями смерти всем без исключения. В этом была какая-то загадка и жуть. Однажды на сцене появился траурный портрет, похожий на усатого угольщика Хвана, и зал наполнился почерневшими лицами сотрудников. Они клялись в верности памяти на долгие годы. Через некоторое время опять появились те же лица, но теперь они гневно говорили о новых материалах съезда, осуждали культ и клялись не забыть прошлый ужас. И опять они гневно осуждали того, кому недавно клялись в верности. Эта карусель повторялась так часто, что вскоре Кави уже не мог понять ни того, кто клялся, ни того, кому они все обещали не забыть и служить вечно.

Молодость

* * *

Так прошло несколько лет. Однажды, в середине 50-х годов, открылась дверь в зал, и дюжие грузчики закатили на сцену большой рояль «Красный октябрь». Кави подхватили и легко отвезли в дом неподалеку. На углу улиц Ленинской и 25-го Октября, в большой 3-х комнатной квартире с высокими потолками, лепниной и розетками начала века, потекла его новая жизнь. Большая семья старой большевички призыва 1917 года, персонального пенсионера, населяла эту веселую и шумную квартиру. Глава семьи, Сапожникова Клавдия Викторовна, по собственному признанию

«танк КВ» (Клим Ворошилов), вечно с папиросой «Беломорканал» в зубах, ровесница века, имела одну дочь и двух внуков- близнецов: Сашу и Пашу. Муж КВ погиб на фронте, зять оставил дочь, под салютные залпы Победы, с известием о неожиданном рождении близнят, и подался в «моря» на заработки, откуда уже не вернулся. Дочь закончила рыбвтуз и подалась «в моря» тоже, откуда выбиралась редко, но деньгами помогала регулярно. Все воспитание внуков легло на узкие, но несгибаемые плечи КВ. Ей помогала в этом, домработница Глаша, которая жила уже в семье более 20-ти лет, и была «своей» во всех смыслах. Потому в семье царил матриархат и, хотя близнецам такое течение жизни было не по нутру, но оспаривать его они не могли по своей незначительности и мелкоте. С пышущей во рту папиросой, от восхода и до захода солнца, КВ дирижировала этим семейным оркестром с неизбывном энтузиазмом.

Поскольку пребывала она на пенсии недавно, то только теперь под пристальное ее внимание попали внуки, которых она решила, по партийному принципу большинства, учить музыки, как приличных членов общества. Их, понятно, не спрашивали, и когда в квартиру закатили маленькое пианино, полученное от горкома к пенсии, то первой реакцией стало их бегство от него по всем щелям этой большой квартиры. Однако, вскоре, любопытство взяло вверх и они несмело, для уже больших,10 летних пацанов, стали робко его осматривать и пробовать на ощупь. Кави впервые, в своей уже не малой для пианино, жизни увидел так близко мальчишек. Они вызывали в нем любопытство и интерес. От них веяло внутренней свободой, в отличие от взрослых они были непосредственны и любопытны. Он предоставил им возможность рассмотреть себя и всячески подставлял свои клавиши и педали, чтобы они почувствовали его лучше. Через некоторое время они уже гремели с педалью форте, создавая какофонию звуков, и это было невыносимо. КВ принялась гонять их, и они убежали, унося с собой острые ощущения Кави от общения с ними. Вернулись они к нему через неделю, когда в квартире появилась старая и строгая преподавательница музыки.

Так реальный штурм новых высот музыки под руководством КВ начался успешно, но завершился быстро: дойдя до «собачьего» вальса и освоив программу в объеме 4-го класса музыкальной школы, процесс начал буксовать.

Подросшие близнецы стали больше внимания уделять своим прыщам и ширине брюк- дудочек, чем доводили КВ до неистовства, но партийная дисциплина давала сбой, а обвинения внуков в оппортунизме и прочих «измах» уже не срабатывало — на дворе цвел пышным цветом период, ненавистной ей, «оттепели». Внуки дошли до того рубежа 15-летнего возраста подростков, когда никакие посылы старших переубедить их, к положительным результатам не приводят. Их уже больше интересовали отношения полов, о которых в ту пору можно было что- нибудь почерпнуть только из рассказов «бывалых» подростков постарше, в подъездах, или из замусоленных книжек, ходивших по рукам и затертых до дыр. Еще их интересовали пластинки на рентгеновских «костях», звуками которых они наполняли дом. Звуки были страшны своим низким качеством звучания и предсмертными хрипами иголок патефона. Незнакомые и запретные, а потому притягательные звуки «Тюремного рока» Элвиса Пресли, известного под названием «Рок вокруг часов», трубы Луи Армстронга, песен Джона Холидея, Эдди Кокрэйна, завораживали близнецов и они крутили « кости» целыми днями. Кави слушал звуки патефона, и ему становилось не по себе. А близнецы по вечерам бриолином зализывали свои вихры, натягивали узкие дудочки, на полосатые, кричащих цветов носки, и, вдев, свои ноги в югославские мокасины, неслись на вечера танцев в школу. Там они жались у стены и смотрели, как кролики на таких же, только крольчих, у другой девчоночьей стены. Удавов не было, но в курилке, туалете школы, они излагали, глядя в глаза таких же кроликов, желаемое за действительное. Раздельное обучение мальчиков и девочек еще было памятно, и потому еще мало кто из « мужской» половины мог без внутреннего чувства робости, свободно говорить об этих неземных существах. Только глупая бравада в курилке, позволяла некоторым преодолеть естественное чувство стеснительности.

Кави нравился этот дом, жизненная неразбериха и беспорядок, царившие в нем. Все это было так не похоже на порядок и тишину прошлого дома, что он иногда вспоминал о нем с грустью, но это происходило все реже и реже. Иногда, ночью он видел в окне напротив близкое море, корабли у причала, железнодорожный вокзал, поезда. Гудки и тех и других сливались в один протяжный вой, и тот плыл над ночным городом, как одинокий волк в поисках жертвы. В эти минуты ему было больно от одиночества и пустоты, но приходило утро, и квартира снова наполнялась шумом и суетой, а ему опять становилось спокойно и весело.

Незаметно Кави — малыш превратился в Кава — юношу.

Бывало, вечером дом наполнялся друзьями и подругами близнецов и они все устраивали сначала танцы под плодовоягодное вино, потом игры «в бутылочку», а под конец все дружно расползались по углам квартиры, как тараканы. Свет выключался. Кав слышал странные звуки в темноте: всхлипывания, стоны, вздохи, причмокивания, треск рвущейся материи и вспыхивающую ругань между членами компании. Все это происходило только в темноте и вызывало напряженное любопытство Кава, но как только вспыхивал свет, все прекращалось. Он сгорал от любопытства, и уже не знал, что представить себе обо всем этом, но его фантазии и жизненного опыта не хватало на открытие этой тайны. Временами вечеринка прерывалась некстати появившейся КВ, танком проезжавшей по сексуально вздроченному состоянию участников этого, по ее словам, « вертепа». Хотя в душе она понимала своих внуков, а отсутствие в ее голове ханжеского отношения к вопросам между полами, воспитанное пролеткультом своей молодости, делало все смешным и нелепым. Для порядка все разбегались, сломя голову покидая эту гостеприимную квартиру, по широким пролетам парадного подъезда. А она еще долго вдалбливала Саше и Паше, свое видение процесса, выражаясь просто словами частушки из далекой молодости: «Я в пим нас..ла и в другой нас..ла, и стою любуюся, во что же я обуюся?»,- подразумевая, под этим иносказательно, что «Вы ответственны за тех, какого тискаете по углам, и отвечаете перед государством по закону!». На всякий случай она засаживала их за изучение Уголовного кодекса РСФСР, особенно раздела об ответственности за совращение малолетних, требовала его выучить и сдать ей без запинки. Уже к окончанию школы, многократно повторившие и сдавшие КВ разделы от «Совращения» до «Надругательства», близнецы знали практически все, чем грозит им за содеянное Закон, и имели больше головной боли от потенциальной, чем от реальной угрозы своей свободе.

Правда, воспитание было не только в этом. Домохозяйка, как она себя называла, Глаша, с детства рассказывала близнецам сказки, вернее, постоянно одну сказку. Повторяя ее, из года в год, с некоторой долей интерпретации. Она часто сидела в сумерках на диване и что-то вязала. Сиреневый свет уходящего дня, повисал в комнате и медленно густел, переходя в синий. На потолке последний зеленый отблеск солнца затухал, ускользая в окно. Тихий голос Глаши журчал, как неторопливый, никогда непрекращающийся ручей в раковине на кухне:

«Жили-были на свете у одного старика три сына. Стал старик собираться покинуть эту землю и собрал сыновей. У меня, говорит старик, ничего нет, кроме трех волшебных предметов, и я хочу оставить их вам. Вот тот волшебный автомобиль, доставит его пассажиров в любую точку мира за короткое время. Это будет мой последний подарок старшему сыну. А вот это зеркало, и старик показал всем круглое старое зеркало в серебряной оправе, если посмотреть в него, то можно увидеть любого человека, где бы он ни находился. Это будет мой последний подарок среднему сыну. А этот апельсин,

и старик показал братьям обычный апельсин, это лекарство, может вылечить любого человека от всякой хвори. Это мой последний подарок младшему сыну. Пороздавал всем свои подарки и прямь сразу умер. Прошло время. Братья живут вместе и не тужат. По вечерам они часто глядят в зеркало, любуясь разными там принцессами и королевнами с царевнами. И вот однажды они узнают, что в далеком-придалеком королевстве есть замок, в котором живет прекрасная принцесса. Они засобирались и посмотрели в зеркало на принцессу. А когда они, увидевши ее, то все сразу и повлюбились, – тут Глаша делала паузы, долго сморкалась в платок, вытирала, как бы слезы, и нагнетала атмосферу сказки. Как могла! Кав тихо вслушивался в текст, пытаясь понять ее внутреннюю драматургию. Ему было в первую очередь жаль Глашу, и он ей тихо сочувствовал. Он понимал, что эта сказка о ее несбыточных желаниях и неосуществившихся мечтаниях.

Прошло время, продолжала Глаша. Однажды братья узнали, что принцесса заболела. Они снова посмотрели в зеркало и узнали, что ей осталось жить одну неделю. Болезнь была неизлечимой.

Братья решили ей помочь. Старший брат вывел автомобиль, средний брат узнал дорогу по зеркалу, а младший брат взял с собой апельсин и все двинулись в дорогу. Долго ли, коротко ли время пролетело, не знаю, Глаша вздыхала и задумчиво замолкала, глядя мечтательно в окно. Потом спохватывалась: –  Только вскоре машина подъехала к замку, и братья были приняты ко двору. Младший брат отдал свой апельсин, и принцесса вскоре выздоровела. Она вышла к братьям и спросила, как она может их отблагодарить?

Тут Глаша всегда делал паузу, и спрашивала близнецов: «А как Вы думаете, кого она должна была выбрать себе в мужья?».  По характеру вопроса и его подтексту, он был для Глаши не просто вопрос, а вся философия затянувшейся ее девичьей жизни. Близнецы долго гадали и всегда отвечали невпопад. Глаша брала паузу и сообщала, что поскольку апельсин был съеден, то и выходить за муж принцесса должна за того, кто остался из- за нее ни с чем, то есть за младшего брата. Это всегда ее веселило и она с хорошим настроением, напоследок давала близнецам подзатыльник, отпуская их по своим делам. Эта сказка, на удивление близнецов, осталась самой запомнившейся им, из всех прочитанных сказок в детстве.

Кав всегда задумывался над тем, почему любовь принцессы привязывалась к отданному апельсину? Ведь отдавая апельсин, младший брат не рассчитывал на взаимность? И не покупал тем самым любовь. Он просто жертвовал. Всегда ли жертва должна быть вознаграждена, — это его уже давно интересовало. Он чувствовал, что его, оставив одного, там, на Карафуто, не смогли пожертвовать чем-то во имя жизни с ним, и это его огорчало очень, всю жизнь.

Шло время…

Кав с интересом наблюдал, как однажды в квартиру внесли картонную коробку, из которой извлекли что-то квадратное и большое. После манипуляций у стены, напротив него появился ящик с линзой, внутри которого засветился экран, и на нем появились люди, такие же только нереальные, с песнями и танцами, которые ему очень понравились. Ранее, вечерами КВ скучала, слушая песни патефона, теперь в дверь осторожно стучали соседи и потихоньку, со своими стульями, заполняли гостиную, как когда-то кухарки-соседи приходили со стульями к кухарке Тэ, вечерами лущили фасоль или кукурузу, и пели долгие песни.

В чем-то они все были похожи.

Вместе со всеми Кав смотрел в линзу и открывал каждый вечер для себя много интересного. Огромная страна и народ, с привычкой к широте, с патологической безалаберностью и безумной удалью, поражали его. Это было так не похоже, на виденное ранее, в детстве. Песни, музыкальный фольклор и классика, балет завораживали его своим волшебством. Наивные и простые фильмы о придуманных героях, которых в жизни он не видел, зрители смотрели заворожено и приходили в восторг, забыв об отсутствие самого необходимого в настоящей жизни. Хлеб нужен был всем менее чем зрелища. Эти вечера-просмотры растянулись на несколько лет. Временами мог подойти вечером, уже пахнущий пивом Паша, и сыграть тоскливую « корнет Оболенский, налейте вина». Мог подойти Саша, и сыграть « шаланды полные кефали», подпевая себе и думая о чем-то. Им обоим уже было по 18 лет, и они уже смотрели за пределы очерченного КВ круга. Их мама была еще занята собой и ими не интересовалась, все решала КВ.

В пришедшее лето оба близнеца поступили в Тихоокеанское высшее военно-морское училище им. Макарова, в том же Владивостоке, на Второй речке, и исчезли из квартиры надолго.

Шла осень 1963 год.

Соседи продолжали еще приходить на вечер с табуретками, но все реже и реже. У них появились такие же ящики в домах. А у КВ, с помощью дочери, появилась радиола «Балтика» с проигрывателем, на котором она крутила любимые марши: « Мы красные кавалеристы и про нас…», «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «По долинам и по взгорьям, шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот»…

Появился у КВ холодильник, стиральная машина с ручным отжимом белья. Все это делало ее жизнь похожей на райскую, и она радовалась, как малый ребенок, получивший неожиданно желанную игрушку.

Ушли в прошлое примусы и керогазы из кухни, замененные белыми электрическими плитами. Старость действительно становилась счастливой. До победы коммунизма оставалось подать рукой. Она была практически рядом. Это делало жизнь КВ осознанной и патетической. На этой волне необходимости своей жизни, оправданных жертв для близнецов и всех ее окружающих людей, она неслась вперед, к осязаемой победе…

Снова близнецы Саша и Паша появились только через полгода, повзрослевшие, худые и голодные. Форма первокурсников еще сидела на них, как горб на верблюде. А они, как галчата, набросились на еду и долго потом препирались на кухне, кому мыть посуду. В результате посуду мыла Глаша, а они умчались « по гражданке» топтать очередных одноклассниц. Жизнь, в их разумении, явно удалась. Впереди было пять лет жизни в родном городе, среди знакомых девчонок, которые мечтали стать их подругами, если не на всю жизнь, то хотя бы на вечер…

Вскоре у Кава началась новая жизнь. Он уже забыл о своем предназначении, как музыкального инструмента. У него появилась функция барной стойки. На крышке клавиатуру расставлялись бутылки и рюмки с закуской, на верхней крышке устанавливался магнитофон « Юность» или «Днепр», который орал во все горло разные непотребные дурные мелодии. Посреди комнаты молодые курсанты с девицами разного пошиба отплясывали модный танец, сначала «твист», потом «шейк», потом «кто как может». Между танцами все дружно набегали к Каву, сметали и схлюпывали все, что было гостеприимно налито и расставлено на нем. Он прогибался от желания сыграть что- нибудь самому, но помочь ему было некому. Потому он томился от ожидания, и, в конце — концов, потух, вяло следуя желаниям близнецов обеспечить их удобство и комфорт.

Они выросли быстро, и уже через короткое время, пока Кав наблюдал за бухтой Золотой Рог через окно и мечтал о будущем, они окончили училище и получили назначение на службу. Паша уехал на Камчатку, на атомную лодку, а Саша остался в городе, снял квартиру и начал службу на надводном корабле, у причала 33 напротив штаба флота, в расстоянии 500 метров от дома КВ. У них началась новая и тяжелая жизнь, о которой их предупреждали, но которую они реально не могли представить с подлинностью хотя бы нескольких процентов.

А у КВ начался уже период зрелой старости, и она подолгу кряхтела, двигаясь с палкой по квартире. Глаша умерла, а она жила и коптила свет в одиночестве с Кавом. Она еще успела увидеть визит президента Форда во Владивосток, потом, через несколько лет, слушала выступление Генсека Брежнева на крейсере « Адмирал Сенявин». Долго обсуждала это с Кавом, и была крайне недовольна его содержанием, успевая в третьих лицах одарить недобрым словом всех от мужа до внуков. Дочь ее приходила редко и КВ была одинокой, брошенной всеми, старухой. Она продолжала дымить, невзирая на запреты врачей и соседок. Кав чувствовал, как предвосхищая его судьбу, в атмосфере дома витало, ощущаемое им, расставание и дальняя дорога в никуда. Это тревожило его и не давало спать. По ночам он скрипел и вздыхал, издавая тонкие и жалобные струнные звуки печали и одиночества.

Зрелость

* * *

В конце 70-х годов внезапно умерла КВ. Одним утром она не проснулась. Появились подруги КВ, соседки. Они начали обзванивать близких, родных, с причитаниями и сочувствием. В один день в дом съехались и собрались все. Приехали и близнецы, взрослые мужики флотские офицеры, и их мать, все еще молодящаяся женщина. После похорон события замелькали, как в виденном Кавом мультике, с ускоренной быстротой. Он не успел оглянуться, как квартиру КВ обменяли на две однокомнатные для близнецов, а его со старой мебелью, опять предали и продали каким-то людям. Дни во Владивостоке добежали до своего конца.

А прожил он в этом городе более 33 лет.

Потом его долго везли в открытом кузове машины, по дороге на Находку, напоминающую ему, виденную по «ящику», фронтовую, проваливаясь в ямы и в выбоины, преодолевая размытые и разбитые участки, вброд. Ночью машина въехала в поселок Тихоокеанский, с редкими огнями в окнах спящих домов. От увиденного им стало тоскливо.

Однако с утра все оказалось не так уж плохо. Он стоял в светлой комнате. Солнце освещало, спящую на диване женщину. Про обе стороны от нее спали две девочки. Вид спящих детей, разбудил в его памяти воспоминания о далекой и полузабытой жизни на Карафуто. Он попытался вспомнить Луну и уже не смог.

Стандартная 3-х комнатная « чешка» на 2 -ом этаже, с видом на сопку Большой Иосиф, была обиталищем семьи капитана 3 ранга Владимира Муравьева, его жены Анны и двух девочек, погодков, 7 и 8 лет, Маши и Даши. Их отец служил на атомоходе, командиром дивизиона энергетики, а мать работала преподавателем в музыкальной школе. Девочки ходили в обе школы. Для обучения девочек музыки, Анна с большим трудом нашла и привезла из Владивостока старый инструмент Ямаху, случайно предложенный через знакомых дочерью умершей КВ. Расстояние в 137 км от столицы края она преодолела в кабине, а Кав в кузове грузовика. В каком он состоянии после этой поездки Анна не знала, но надеялась, что в живом. С утра, когда девочки еще спали, а Володя уже в 6 утра ушел на рейсовый автокунг, по названию «собаковоз», она присела к инструменту и тихо начала играть свою любимую элегию Шварца, из фильма «Станционный смотритель». Волшебные звуки маленького пианино зависали невесомо в комнате, кружились вальсом и тихо уплывали через окно, в сторону Большого Иосифа. Маленькие дети спали под звуки волшебной мелодии любви и радости, а Кав в тихой неге, после долгого молчание и ненужности, стал наконец-то, счастлив. «Какое блаженство,

подумал он, – наконец-то мне повезло и мой дом станет домом звуков и гармонии». Пальцы Анны ласкали его своими тонкими и нежными прикосновениями, и он млел от тихого ощущения удовольствия жизнью.

У Кава начался золотой период. Его терзали маленькие девочки, которых Анна учила играть, и они, как маленькие барабанщики – зайцы, все свободное время проводили у инструмента. Они его просто обожали, и он дарил им свою любовь. Анна подолгу, когда у нее было время, играла любимые романсы Свиридова.

Весь поселок, сотни семей, вели ночной образ жизни. Не потому, что все обитатели его были совами, а из- за редких посещений семей отцами, связанных службой на кораблях и подводных лодках. В силу этого, все вопросы гостеприимства и дружеского общения переносились, против обычного у нормальных людей, на ночь. Люди ходили друг к другу поздним вечером, а застолья переходили в ночные с танцами и весельем. Все заканчивалось под утро, когда уставшие, но довольные хорошим временем, они возвращались по домам для короткого сна и потом разбегались на корабли, для выполнения своих нужных обязанностей. Жены, оставшись одни, часто, и это было впервые увиденное Кавом, собирались, уложив детей, за карточным столом, для преферанса. Иногда эта игра, трех или четырех молодых женщин, продолжалась до утра. После азарта ночи, жены тоже разбегались по домам и начинали свою обычную жизнь флотских жен, полную волнений и ожиданий. Но через некоторое время азарт брал свое и они снова играли на « интерес» в преферанс, отводя свою душу в ночной борьбе между собой и серостью обычной жизни, чтобы, снова, вернуться домой к детям, ждать своих мужей.

Так и новая семья Кава жила странной жизнью, не похожей на жизнь старой КВ.

Обычное течение времени, и распорядок сметались так же, с редким прибытием, пропахшего маслом и металлом лодки Володи-сан. Приходил он вечером, после 21-00 часа, и начиналась суета с вакханалией. Сначала девочки набрасывались на него, как на ослика. Оседлав его и не отпуская до самого сна. Потом Анна и Вова-сан тихонько уходили, толи к друзьям, толи в кино на последний сеанс, а потом к друзьям. Приходили они под утро. Иногда Анна или Вова-сан прибегали ночью проверить детей и снова убегали, как на пожар. Под утро они падали в изнеможении, для того, чтобы через час-полтора, Вова – сан поднялся снова и убежал на «собаковоз», для доставки на борт своей, как он ее называл, «ревущей коровы».

И снова жизнь семьи входила в обычное русло жизни, чтобы снова, с редким приходом отца, взорваться новыми приключениями. Бывало, семья выезжала в лес за грибами, за шишками и ягодами, летом и осенью. Бывало, все собирались и выходили взобраться на близкий Большой Иосиф, чтобы хотя бы попытаться пройти его половину и посмотреть на поселок сверху. Иногда, зимой, толпа друзей с санями выбирались в близкие горки и катались там до изнеможения, как дети, всю ночь, чтобы с утра снова взяться за службу.

Бывало, они редко выезжали в близкие деревни или Находку.

Анна со смехом рассказывала Каву, как, однажды, друзья уговорили свозить их с маленьким сыном, 3-х лет от роду, в Находку. Вова-сан был за рулем. По дороге сын друзей стал фантазировать и рассказывать небылицы. Его мать решила проучить маленького болтуна. Зная, естественно, о дороге больше своего маленького сына, она предупредила его: «если ты говоришь неправду, то на перевале будет стоять большая парусная шхуна с алыми парусами». На это предупреждение малыш живо отозвался, без сомнения, уверенный в своей правоте:

По голам колабли не плавают!

Всякое бывает, пыталась предупредить его мать.

Не бывает, уверенно заключил болтун.

Когда автомобиль, из-за поворота выехал на перевал, то маленький мальчик разрыдался. Он увидел прямо перед собой величественную белую шхуну, с алыми парусами под названием «Ассоль», стоящую на постаменте,Кав слушал эту историю и не переставал удивляться взрослому коварству. Впрочем, он уже с ним стакивался не единожды. «Все люди жестоки», подумал он.

Летом семья стремилась к морю и одиночеству. Они уезжали на берег моря, в бухту Анну, и приезжали оттуда еще пахнущие йодом и водорослями. Потом весь вечер они вспоминали, как на диком берегу пустынного пляжа, с ослепительным кварцевым песком, всей семьей «дурели» голыми от счастья и первобытного ощущения близости к природе. Они долго смеялись, вспоминая, как с заходом солнца их атаковала туча гнуса, и моментально, голых, загнала в машину. Откуда они еще долго не могли высунуть нос, для того, чтобы переодеться и собрать вещи.

Редко, раз в год, когда Вова-сан имел выходной, они выезжали во Владивосток в цирк, и эти вояжи, вместе с песнями до хрипоты, по дороге, остались у всех самым запоминающимся эпизодом их жизни.

Когда вся семья уезжала раз в год, обычно летом, на запад в отпуск, он оставался в пустой квартире один. Звенящая тишина повисала в доме. С улиц доносился слабый звук оживленной улицы, и он вслушивался в него в надежде услышать знакомые голоса девочек. В эти минуты в нем просыпалось желание распахнуть свою клавиатуру навстречу им и предоставить все свои возможности.

Он любил этих девочек, а они росли и играли, набираясь опыта и знаний постоянно. Через шесть, быстро промелькнувших лет, они уже бегло играли сложные вещи на уровне 7-го класса, и Анна планировала отправить их летом, поступать в музыкальное училище, во Владивостоке, но не случилось.

Летним вечером в дверь постучал сослуживец и после недолгого вступления сообщил, что Володя-сан погиб, при проведении ремонтных работ на реакторе лодки, в бухте Чажма. Разбросанные взрывом части тел погибших матросов и офицеров, собрали фрагментами в мешки и передали в радиоактивные могильники, тут же, на территории завода.

Анна не могла в присутствии детей дать волю своему горю. Она завесила зеркала простынями, оделась в черное и запалила свечу у фотографии Володи-сан. В дом вошел траур и уже больше не покидал его, до тех пор, пока Кав был в нем.

Вместо поступления в музучилище, после похорон кремированных останков в могильниках, из-за чудовищного уровня радиации, она в беспамятстве собрала детей, и словно убегая от пожара, уехала на Запад, в свой город, из которого 15 лет назад она уезжала за счастьем.

Перед отъездом она продала Кава в семью сослуживца Володи — сан, мичмана Коли.

На календаре шел к концу 1985 год.

Так Кав попал уже в четвертую семью, в своей уже долгой жизни для обычного, а тем более кабинетного пианино.

Во все времена года, Кав слышал поющую мелодию ветра с моря, в потоки которого были вплетены далекие и забытые, казалось, звуки с другого берега моря. Осенними вечерами, когда от сильного ветра сгибались взрослые деревья, грохотал гром и сверкали молнии, он вспоминал эти звуки, и они уносили его в далекую молодость. Он все время думал о том времени, когда его струны были молоды и звучны, а дека гибка и сильна. Он вздыхал, а время незаметно текло, вливаясь в общую реку, под названием Стикс.

Старость

* * *

Мичман Николай Булдаков был родом из маленькой деревушки на берегу Амура. После призыва в ВМФ он, как-то неожиданно, поступил и окончил школу техников в Хабаровске на базе Краснознаменной Амурской флотилии, по специальности механика, и был направлен служить на атомную подводную лодку в Приморье. Там, в поселке Тихоокеанском, по местному в Техасе, он познакомился с Настей, выпускницей музыкального училища Владивостока. Настя была родом из сахалинского города Южно- Сахалинска, из семьи шахтера, попавшего на Сахалин служить и оставшегося там уже навсегда. В начале 80-х годов она приехала поступать во Владивостокский университет, но не добрала баллов и поступила в музучилище, на класс дирижирования.

Однажды, она приехала погостить к своей подруге по училищу в Техас, и там уже, одним вечером посетив танцы в Доме офицеров флота, познакомилась с Николаем. Период свиданий был недолгим. Через полгода состоялась свадьба, и общим решением было продолжить жить вместе до завершения службы в Техасе, а потом уехать на Сахалин. Но как часто бывает, нет ничего более постоянного, чем все временное. Уже прошел срок первого 10 летнего Контракта, завершался срок второго, а Николай все продолжал служить на лодках флотилии.

Коля и Настя были ровесниками, и для обоих брак был осознанный, как необходимость к созданию семьи, но по обоюдному согласию, без детей. Коля был одним из того редкого типа мужей, готовых рыть землю, для исполнения всех желаний жены. Он с придыханием внимал Настиным желаниям и исполнял их с флотским рвением, а Настя плыла по жизни, не задумываясь о своем будущем и не строя никаких планов в перспективе.

В пору отсутствия Николая в отпуске, на лодке произошла катастрофа. Погиб его комдив, Володя Муравьев. Вместе с ним погибло еще 9 членов экипажа. Николай был близок с семьей комдива, и потому часто навещал их после возвращения из отпуска, до их отъезда на Запад. Перед отъездом Анна избавлялась ото всего и Настя с радостью, если это уместно в таком случае, купила Кава.

Так в эту семью он и попал.

Попал с трудом, в лифте на боку, с подъемом на 9-й этаж. Пока его двигали и устанавливали, Кав с любопытством оглядывал квартиру. Это была стандартная квартира из 2-х комнат. В окне высокого 9-го этажа видны были сопки и часть шоссейной дороги Владивосток- Находка. Обстановка соответствовала представлениям хозяев о стиле дизайна середины 80-х годов.

Для Насти появление Кава было подарком — она прилично играла на пианино. Теперь Настя и Коля стали играть, часто классический репертуар, но в основном, песенный. Коля с детства играл на духовых, струнных и гармони, часто сопровождая игру Насти, и тогда в комнате возникал маленький, « надежды маленький оркестрик, во исполнении любви». Это были те редкие минуты, когда Кав чувствовал искренность в их отношениях и желание быть вместе. Потом дуэт рассыпался, и все продолжалось по-старому. Кав чувствовал невостребованную ласку Насти и тоску по теплу Николая. Они сами не могли себе признаться в том, что если их дом не наполняется детским смехом, то он наполнится кошмарами или предательством.

Настя была ярой противницей детей, считая свое время слишком дорогой платой, за их присутствие в семье, и потому Коля проводил много времени на службе, а Настя завела что-то похожее на светский салон в 2-х комнатной квартире, в своем стандартном 9-ти этажном доме. По вечерам, к ней собирались подруги и знакомые по работе в музыкальной школе, и они музицировали, обсуждали новости, обменивались впечатлениями об увиденном и прочитанном.

Так они и жили. Бывало, Николай уходил в море надолго, и тогда Настя собиралась на Сахалин, к родителям. В долгие 3-4 месяца отсутствия домашних, Кав в тишине слушал звуки соседних квартир. Он уже знал, что рядом квартира начальника берегового склада, а напротив — замкомандира по политчасти береговой базы флотилии ПЛ.

Иногда, когда Николай был на боевой службе в море, а Настя оставалась дома, к ней, с горячим желанием отеческой опеки, заходил сосед- замполит бербазы. Они подолгу засиживались до утренних петухов, занимаясь совместными упражнениями сначала на Каве, потом в изучении сложных позиций, недавно ставшей модной, «Камасутры», привезенной из города Бомбея и разошедшейся по поселку, несмотря на активное противодействие особистов базы. Это было, к слову странное время. Особисты боролись с «Камасутрой», «Плейбоем». Гонялись за пьяницами и гуляками, ловили в кафе в рабочее время офицеров, пришедших туда пообедать. Запрещали слушать и смотреть все, что не укладывалось в понимание соцреализма. Реально они боролись со временем, но кто не знает, что остановить движение времени невозможно? Только тот, кто имеет много времени и упрямство этого не признавать. Так и было…

Когда Настя уезжала навестить родителей на Сахалине, то и Коля был не прочь заняться обольщением соседской Клавы, жены того самого соседа замполита, который так любил подолгу воспитывать и наставлять Настю. Они с удовольствием занимались песнями и игрой на гармошке с гитарой дуэтом, что Клавдию приводило в большой трепет растрепанных чувств, летящих по ветру жизни уже седеющих волос, и до беспамятства, неутоленных желаний…

В таком гармоничном созвучие душ жизнь четырех наших героев продолжала течь, на взгляд Кава, наблюдающего все это, без подводных камней и сильных возмущенных, подспудных течений.

Но однажды, как это обычно бывает в глупых итальянских опереттах, когда олух муж не знает, что его умная жена обольщает его соседа, Коля ублажал жену замполита в ее квартире, а у него дома ублажал его Настю, замполит. Ну, часто так переплетаются события в жизни всех, глупеющих на глазах, влюбленных. Причем они, совершенно необъяснимым образом, начинают давать сбои на ровном месте, но с огромной глупостью. Так и эти два вертопраха, в диапазоне от 40 Николая, до 45 зама лет, совершенно потеряли чутье, что привело их обоих к странному стечению обстоятельств. Так, проведя ночь в соседних, асимметричным образом расположенных квартирах в объятиях чужих жен, они оба, торопясь на службу с утра пораньше, встретились на лестничной клетке, нос к носу. И если в этом случае Коля повел себя джентльменом, не давая упасть в грязь окончательно, то зам, забыв, что «морда» его в «пуху» не меньше, чем соперника, начал грозить ему карами за совращение своей «юной» жены. И так всю дорогу до «пятачка», на котором они вместе должны были садиться в автокунг по названию « собаковоз». В дороге зам так достал Колю, что тот, уже на подходе к пятачку, на глазах у офицеров и мичманов лодок флотилии, не помня себя, ударил того в правую скулу, идущего со своего левого борта. После чего тот упал и больше не поднялся, то ли притворился с перепугу, то ли действительно был плотно припечатан к покрытому льдом, старому асфальту поселка. Со стороны это выглядело, как хулиганский и немотивированный поступок мичмана, по отношению к старшему по должности и по званию. Ну, не будешь ведь объяснять всем на партсобрании, что вы с ним, так сказать, кровные братья, одновременно пользовали совместных жен непотребным образом. Коля промолчал и был изгнан из партии и со службы в славных рядах подводных сил на берег, без права восстановления. Как всегда в таких случаях «у кого больше прав тот и прав». Колю, как-то «по- быстрому», сплавили на базу в тыловую часть, завскладом. Обдумав эту ситуацию, и простив друг друга, Коля и Настя решили вернуться на Сахалин. Все равно служба шла к концу, выслуга с «подводными» была достаточная, и пора было подумать о постоянном житье- бытье. Так они попали в Корсаков.

Переезд Кава на остров Сахалин (Карафуто) прошел в трюме десантного корабля, перевозившего имущество из Владивостока и по пути доставившего семью Коли на новое место, в Корсаков.

Поскольку жилья для Коли в Корсакове не было, то он разместился в служебном помещении склада, а Настя со всем своим скарбом наняла машину и приехала к себе домой в родной город Южно- Сахалинск.

На дворе текло последнее десятилетие 20-го века. Май месяц необычным теплом встречал их у порога старого дома.

Город было не узнать. Выросло много одинаковых панельных домов, город разросся по склонам сопок вокруг города. Много старых построек исчезло, только несколько примечательных зданий остались в центре города. Настя разместилась в старом, но еще крепком доме родителей, неподалеку от вокзала. Давно, еще, когда ее отец работал на шахте и получал при советской власти неплохие, по тем временам деньги, они купили этот дом со старым, влюбившим в себя отца и мать, садом с фруктовыми деревьями и прудом, у старой кореянки Тэ, покинувшей остров после этого. Отец перестроил дом на свой лад, но сад оставил нетронутым. Добавил только грядки с огурцами и помидорами и прочей зеленью, произрастающей в необычном климате Сахалина.

Когда поздно вечером Кава на машине привезли к дому он замер. Нет не замер, он был потрясен. Представьте на минуту, что вы вернулись к дому, откуда были насильно вывезены 50 лет назад. Он понял, что перед ним его старый дом, дом Микки и Юки-Луны, который он не видел уже полвека. Щемящее чувство обретения утраты и боль от воспоминаний, нахлынувших на него, была так велика, что он не выдержал и разрыдался, гремя всеми струнами своей души громко и беспорядочно. Плакать он уже умел, все-таки он стал похожим на людей. Ночью, когда Настя спала, он смотрел в знакомый сад и вспоминал. Волны времени укачивали его и поглощали, засасывая в прошлое…

На фоне этих воспоминаний, он тихо издавал минорные звуки, как шевеление его стонущего сердца, и эта мелодия уносилась на противоположный берег пролива Лаперуза в город Вакканай.

Там, в тихой улочке, в маленьком доме, доживала своей век состарившаяся девочка Юки. Несмотря на свою старческую слепоту, она внутренним взором, хорошо чувствующей женщины, глядя в небо, ощущала присутствие Кава где-то там, рядом с диском луны, чувствуя, что он тоже думает о ней. Над водами пролива, как радуга после дождя, протянулся узкий, но прочный мост двух душ, и он уже не исчезал никогда.

«Там, на Карафуто, в том саду цветут вишни и сливы. Цвет деревьев легкими лепестками укрывает землю и она, словно застенчивая девочка, покрывается легким румянцем. Скрипят цикады. Луна узким серпом стрижет верхушки сопок, и они под лунным светом синеют на фоне звездного неба, далеких, шепчущих несвязное, звезд», так помнила и представляла Юки себе сад, в котором прошло ее детство.

А Кав теперь жил только воспоминаниями. Его все время мучила мысль: «как свести в единое целое весь мир, в котором он жил и чувствовал. Как понять этих людей, таких разных и в то же время одинаковых?».

Родителя Насти умерли, дом оставили дочери. Коля ушел со службы и осел в Корсакове. Наступили новые, давно забытые времена. Настя с Николаем, теперь вместе, мотались на Хоккайдо «челноками», потом Николай торговал на рынке, а Настя уезжала, ковыряться в земле и сторожить дом.

Пришло 21 столетие.

Каву уже шел седьмой десяток. Настя редко появлялась дома, проводя время или в поездках на Хоккайдо или у Николая в Одомари – Корсакове.

Время одиночества истончалось часами, как медленно падающие капли после короткого ночного ливня, в дубовую бочку у водостока. Кав пытался понять людей, таких разных внешне, но так похожих своей обычной, повседневной жизнью. Своей постоянной каждодневной борьбой с обстоятельствами и невзгодами.

В одну из ночей, когда Кав в задумчивости смотрел на низкую луну августа, он почувствовал толчок, потом, сильнее, второй. Земля задрожала и заходила ходуном под ним и вокруг него, в тихо спящем городе. Затрещали близкие постройки, трещины поползли по полу дома, уползая в спящий сад мелкими змеями и далее на улицу. Стены стали рушиться, погребая Кава под собой. Последней рухнули плиты перекрытия и погребли его окончательно.

Через несколько минут землетрясение прекратилось. Город в руинах лежал под лунным светом. Отблеск пожаров метался по оранжевому небу. Слышны были звуки сирен пожарных машин. Кав лежал распростертый, под раздавившей его плитой, и из последних сил старался сохранить сознание. Вся его долгая жизнь текла перед ним. Он представил когда-то увиденные им на экране ТВ руины Хиросимы. Потом всплыли в сознании маленькая Юки, Микки, кухарка Тэ, вспомнился погибший Хироси…

Вот они живые и беспечные, в старом саду, под падающим снегом цвета вишен и слив. Потом он увидел с вечной папиросой в зубах КВ, Глашу, близнецов, Вову-сан, Колю и Настю. Все они радостно улыбались ему, как когда-то в жизни. И он, вдруг, подумал о том, что люди этой земли, на которой они обречены жить вместе, короткую и больше никогда не повторяющуюся жизнь, очень разные отношением к ней и похожи по ее влиянию на них.

Он вдруг понял, что старик Киоши-сан, настройщик, с его шаркающей походкой, был от рождения слеп. «Действительно, для настройщика неважно, что ты видишь глазами, главное, чтобы душа твоя не была безнадежно слепа», подумалось ему в уходящем сознании.

«Все люди живут, как бессмертные, а поступают, как дети, не задумываясь над тем, что жизнь каждого из них сокращается поминутно, ощутимо стекая сквозь пальцы. Только надо захотеть увидеть и почувствовать, но редко, кто из них хочет это сделать, и потому они, как веселые жеребцы, несутся по жизни, не оглядываясь, чтобы однажды, как бы спотыкнувшись, вдруг упасть и больше уже не подняться, никогда! Это их устраивает. Оттого, в жизни их окружающей, ничего не происходит в пользу той мысли, что каждая минута, это возможность ее, эту жизнь, изменить к лучшему. Зачем? Ведь жизни — бесконечность, и потому ничего в ней координально не меняется. И каждый в ней раздираем противоречием между нежеланием сознаться, что скоро все закончится, и признанием, что если каждую минуту эту жизнь не менять к лучшему, то зачем тогда этот короткий путь, в чем этот смысл, который все так любят искать и никак не найдут. А он в короткой мысли: «сделай хоть что-нибудь полезное и оставь после себя для других больше, чем получил при рождении», – так или примерно так додумывал Кав свою последнюю мысль.

Перед ним всплыли лица девочек Анны, и он еще успел пожелать им, все еще маленьким для него, не знающего времени и возраста, когда-нибудь встретиться, как последняя еще натянутая струна деки лопнула со звоном, и Кавесин-сан навсегда покинул землю, навечно погрузившись в темноту струнного безмолвия…

Декабрь, 2012 год

Севастополь

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

2 комментариев

  1. Интересно. глубокомысленно и полезно.

  2. Хорошо написано. Только «Балтика» был обычным радиоприёмником, не радиолой.

Оставить свой комментарий