«ТРАКТАТ О…». продолжение часть 3.

Мужание.

А бывает в свидетелях  оригинальности бытия в этой самой, не только ты, но и многие свидетели на мостиках кораблей в огромном океане одиночества, по дороге  служб и тревог — от ближайшего командира до большого флагмана. При этом  буквально все   в ней, в этой самой…

Вот идет отряд оперативной эскадры  вдоль  западного африканского «берега крутого»,  по направлению на Дальний Восток, то есть на юг.  Действительно, в океане нет дорог — одни направления. Вот и идут вокруг Африки в Индийский океан, и, далее, домой. Дело, вообще, привычное и для старших начальников рутинное. И все бы ничего, но одна закавыка не дает нормально жить всем: на флагманском крейсере идет командир эскадры — адмирал и спать не дает в прямом и фигуральном смысле никому!

Отряд, преодолевая  бескрайнюю пустоту южных широт Атлантики, идет  малой скоростью в намеченный район, связанный тихоходностью танкера. Первым — ракетный крейсер  с флагманом и  его штабом на борту, вторым — большой противолодочный корабль,  далее,  номерной, большой десантный корабль и замыкал отряд –   тот самый  танкер, как путы на ногах.

Внешне это движение напоминало,  упрямое движение муравьев по стволу дерева головой вниз, друг за другом. И все бы еще  ничего, если бы флагман  при этом не стремился, в   целях  флотского тактического видения расположения кораблей в строю, удерживать расстояние между ними  в 10 кабельтов (1852метра), и днем и ночью, в любую погоду.

Трудно представить, но выглядело это, как   разнокалиберный сводный отряд из:    скачущего галопом  орловского  рысака,  за ним гарцующего ахалкетинца, неторопливо бредущего далее першерона и замыкающую эту группу, ковыляющей  в забытье, беспородной клячи. Естественно, что каждая из них способна была на то, для чего  она была рождена. У одной в голове маячил пучок клевера, у другой — душистого  сена, у третьей — мешок  отборного овса, а  последней и краюхи хлеба  было достаточно, до  макушки с ушами.

По природе морской, надо понимать, что корабли движутся не в ванне, а в океане, который постоянно стремится эти корабли разметать, сбить с курса ветром, увести своим течением в неопределенную сторону. И это стремление не ослабевает ни на минуту. В такой борьбе пребывали все вахтенные начальники, помимо этого занимающиеся еще уймой вопросов, связанных с управлением кораблей, руководством  жизнью экипажей, обеспечением безопасности  движения и многими другими, которых в океане более чем достаточно.

Теперь, надеюсь, понятно, что эта дистанция доводила всех до критической точки, но исключить ее из перечня контроля лиц, находившихся на мостиках, было невозможно по единственной причине — за исполнением этого указания непосредственно следил адмирал-флагман, который периодически появлялся на мостике крейсера в самый неожиданный момент  и пытливо смотрел на индикатор навигационной радиолокационной станции. Горе командиру и вахтенному офицеру, если дистанция между мателотами* было больше или меньше назначенной.

На соседних, в отстоянии почти 2 км. кораблях, был слышан рык флагмана с перечислением всей родословной всех безответственных начальников на мостике, и в этот момент  на других  мостиках облегченно вздыхали от мысли, что, прямо скажем, ну не повезло им служить на прекрасном крейсере, грозе  всех «супостатов» на морях и океанах. В этот момент, флагман, как бы почуяв трепетно, что ситуация на кораблях, уходит  из под его   всеобъемлющего контроля, а экипажам  явно не хватает его отеческих наставлений и воспитательных аллитераций, хватал трубу…

Тут надо сделать паузу и объяснить некоторые детали для партикулярного уха не понятные.  В те далекие годы 20-го века, когда  наш флот вышел в океан, когда плавание  по полгода и более, стало нормой, особенно остро стал вопрос  о   вооружении  кораблей  связью, которая была бы удобной в пользовании и защищенной от  любопытных ушей  вероятного противника, засекречивающей аппаратурой.  И вот, она появилась, к радости моряков, которые могли переговариваться до этого в открытом канале  связи только  «птичьим языком», но и этого было не достаточно, чтобы передать все многообразие не только флотской  мысли, но и  могучего родного языка.

При этом, нередко, в раже, собеседники выходили за пределы нормальной речи и переходили на ненормативный язык повсеместно, не в силу распущенности (хотя и это бывало) сколько по причине  подточенных плаваниями и тяжелыми условиями работы, нервами. Потому, за  хулиганство в открытом канале могли и наказать, как  центр радиоконтроля, так и  старший флагман, и  его оперативный, и дежурный флагмана по связи и прочие, которые были облечены   радиовластью! С появлением  засекреченной аппаратуры связи, таких возможностей  стало  меньше, да и кто будет контролировать закрытый канал, предназначенный для руководящих ушей?

Однако  появившаяся аппаратура имела, как водится у  зачатых и рожденных  в спешке, много недостатков. Из-за влияния  и воздействия других радио и радиолокационных станций, и просто, погодных условий, аппаратура вдруг начинала хандрить, хрипеть  и врать.

Примечание. — мателот*(англ.) – соседний корабль в строю.

Это приводило к  тому, что кроме кишечных и утробных звуков в динамиках, других — разборчивых, не  было… и подолгу. Но, к сожалению  говорившего, реальной информации у него, в каком состоянии  находится связь — не было. В результате, например, старший начальник,  старательно подбирая литературные выражения, подолгу  выговаривал младшим подчиненным обо всех недостатках, перечисляя их, от сломанного двигателя, до избитого матроса. Вместо благодарного внимания  и понимания, через 10-15 минут разговора  выяснялось, что связь отвратительная, никто, ничего не понял и надо повторять все  сначала. От этого в головах многих  флагманов закипали мозги, «срывало чердак» и виноватая трубка или аппаратура подвергались нещадному избиению.  Гордые и продвинутые японцы тогда еще, к своему стыду, не знали психотерапевтического  коллективного эффекта наказания  чучела, а мы уже, до одури,  пользовались им постоянно!

Правда, указанные выше   недостатки этой аппаратуры, были  компенсированы  двумя, но  большими  достоинствами: поэтическим названием (о чем думал славный конструкторский коллектив при этом, сказать сложно, но ряд этой аппаратуры, с  цветочными названиями « Лотос», «Орхидея», « Гвоздика», «Тюльпан» и прочими  запахами,  до сих пор еще живут на кораблях, не попавших под металлолом, в забытых  уголках необъятной страны) и надежностью исполнения самой аппаратуры.

Для представления, обычный по размеру и назначению домашний телефон образца 60-ых годов,   был  одет в мощный металлический ящик, с трубкой на металлической пружине, помещенной в  металлический футляр, способные выдержать взрыв не только обычного снаряда на мостике, но и ядерной бомбы.

Видимо, хитроумные связисты-изобретатели догадывались  о будущем предназначении своего детища!

Правда, при всем скептицизме взгляда на это исполнение, при знакомстве с аппаратурой, очень быстро понималась  мудрость людей, ее изготовивших.

Надежность ее была неимоверная! Понимаете, ничего с ней  механически разрушительного не случалось!

Теперь мы вооружены знанием всех особенностей связи  того времени и нам просто представить, что происходило в те годы на мостике ракетного крейсера, когда флагман брал  трубу  в руку…

Итак, флагман схватил трубку…

Как сложившийся в мире этикет требует вежливого обращения  к собеседнику по имени, отчеству, на Вы и прочее, так и правила связи на флоте требуют выполнения определенных  действий. Например,  нажав для связи на клавишу (тангенту),  необходимо вежливо обратиться.

Это выглядит так:

«Лютик, Я Ромашка, сообщите мне…», далее по желанию.

При этом в  разговор одного абонента, при нажатой тангенте, другой абонент вступить не может, пока она же отпущена не будет.  Такие условия техники. Если их нарушить, то связь не получится.

Итак, флагман берет трубку, жмет  тангенту, хочет начать  спич, но забывает свой позывной   и кричит вахтенному:

-Где это коновал? Почему нет таблички с позывными?-  при этом  тангента прижата руководящим пальцем,  все разговоры слышны на много миль в округе, включая уставших буревестников, присевших  на надстройку для отдыха. Вступить в разговор никто не может и подсказать тоже!

Вахтенный офицер крейсера, понимая под  «коновалом»  корабельного доктора, судорожно,  вызывает по громкоговорящей связи (это когда по всему корабля, включая все закоулки, и щели орут динамики  во много ватт мощности) его на мостик.

Доктор, услышав вызов на мостик, где он бывает крайне редко, бросает мазать зеленкой живот очередного бездельника, и в халате, жертвенно  несется к трапу на лобное место.

В это время вахтенный, наконец- то разобрался, что коновал – «этот  бл…ский дежурный  по связи, этого раз..банного   крейсера», вызывает по связи на мостик связиста, за очередной порцией «вливания».

«Для чего очень кстати будет и доктор»,-  злорадно думает вахтенный офицер, которому связист насолил  еще больше чем флагману, и  отдуваться за него надоело.

На ходовой мостик вваливаются связист, доктор,  начпо   и начальник походного штаба одновременно.

Увидев  связиста, флагман кидает трубу в него с возгласом « Это тебе, г….к, за крейсерскую организацию связи», связист-говнюк, зная  способности материальной часть на пружине, уворачивается,  и тяжелая труба попадает в доктора.

Доктор, от страха и удара  падает, в нокауте, вниз по трапу на сигнальный мостик, бездыханный.

Начпо несется вниз спасать доктора, павшего при исполнении служебного  долга, в борьбе с эмоциями  неуправляемого  командования. Начштаба  бросается грудью на амбразуру, сиречь на флагмана с  предложением  послушать связиста, понимая, что сейчас он лично, сам падет в неравной борьбе.  Связист  ретиво вставляет радиопозывные в рамку, рядом со станцией и убирается, еле живой от пережитого.

И наступила тишина…

Прошел еще  день, и  вновь наступило утро следующего дня.

Каждое утро, в 8- 00 командиры кораблей докладывали  флагману о выполнение задач, планах и замечаниях.

Обычно, терпения флагмана  хватало на один доклад, далее  начинался «разнос» всех, который, с характерным  грассированием и мягким « р», продолжался 10-15 минут, в течение которых все его участники узнавали о себе и предках до десятого колена, много интересного, и каждый раз, все с нетерпением ждали  конца разговора, который по правилам  связи всегда заканчивался одним:

«Я в котогрррый  гррраз  тгррребую от Ваших  бл..ских  пунктов управления  и мостиков,  вместе  с вашими   ср…ми  расчетами, навести порядок  … ».   Далее набор  непереводимых идиом крепчал, как шторм в открытом океане.

Потом следовала великая многозначительная пауза и все на много миль вокруг замирали в ожидании  замечательной фразы:

— Я «Эстет»- прием!

За этот момент кульминации всей несуразности, а может мудрости этого момента,   все зрители беззвучно заходились в смехе, на мостиках и постах связи: «Я, «Эстет», прием!!».  Вслушайтесь…

Много уже лет, эта словесная вязь, огибая земной шар, носится в эфире, не давая забыть ее исторически фольклорный и, полный иронии, характер:

- Я — Эстет… твою  мать…  я — Эстет, мать, я – Эстет..! эстет…эстет…

Свершение.

*   *   *

А вот Вам и другой вариант, «загиб», так сказать, судьбы, еще смешнее.

Не для того, чтобы специально посмешить. Жизнь,  по вопросу  создания смешных ситуации, гораздо изобретательнее нас с Вами.

Вот послушайте…

Однажды, в туда далекую пору, когда  заграничный поход на долгие месяцы, не был надоевшей привычкой к посещению  зарубежных стран, отличный во всех вопросах,  корабль ВМФ СССР   посетил остров Цейлон. В ту пору этот остров еще не называли Шри-Ланка.  Как  желто- зеленый зрачок  ящерицы,  горящий в голубом  глазу океана, остров и его столица Коломбо, были пока одной  из мало посещаемых стран нашими кораблями. В  составе «пятерки», этом бессмертном изобретении ЦК КПСС, со  старшим, командиром   трюмной группы  Гошей Чижиковым, моряки  отправились,  в знойный, только  начинавшийся день,   погулять по коломбийскому зоопарку. Вставшее солнце, превращает  все живое, к полудню, в мертвое. Только не  советских моряков, воодушевленных  горячим  желанием пройти по магазинам и приобрести      « колониальные  подарки»  своим близким. Это могли быть и платочки, и жвачка, и разная экзотичная мелочь, вызывающая у неизбалованных  социалистической действительностью матросов, приступы детской радости  и, порой, безрассудства. Они,  подобно   размноженному Синдбаду Мореходу,  посещали  лавки, наполненные сапфирами, изумрудами и прочими полудрагоценными камнями, в размерах и количестве, превышающем все  самые смелые фантазии. Они  шатались от обилия впечатлений по  городу, под знойным солнцем  северных тропиков, оглоушенные всей экзотикой Востока и Азии, выплеснувшейся  на них, как водопад.

Тоесть, они были разомлевшие  и потому  беззащитные.

На этой волне  диковатой радости от хождения по земле, от солнца, синего неба, от незнакомых запахов, дразнящих  молодых моряков, у них кружилась голова и мир,  опрокинув на  молодых людей свое обаяние, внимательно всматривался в их доверчивые лица.

Как всегда неожиданно подступила….

Конечно, Вы догадались, о чем  я говорю.

О ней, родимой!

Посредине центральной белой площади зоопарка, стояла клетка огромных размеров.

Вообще, зоопарк, особенно для неискушенного зрителя, коими были наши  моряки, представлял необычное зрелище.  На огромном пространстве раскинулись острова- вольеры: окруженные рвами с водой, и почти невидимыми легкими металлическими ограждениями. Эти условия, позволяли зверью свободно передвигаться на больших и просторных территориях, без ограничения. Ухоженные, сытые звери, чистые и просторные острова, доброжелательная обстановка сотрудников по отношению к обитателям — все это было в диковинку, после  детства, проведенного по соседству с  нашими  замученными  провинциальными   зоопарками. Оттого еще большим было изумление, когда после долгих прогулок в тени деревьев и наблюдений за зверьем, вдруг, все вышли на белую от солнца и чистоты, площадку кварцевого песка, на которой стояла огромная клетка, с прутьями в человеческую руку. Посреди этой клетки сидела черная обезьяна огромных размеров и злобного вида, меланхолично ковыряя у себя в пасти.  На табличке было по- английски  написано: «Взрослый самец гориллы, опасен. Не кормить!» Но кто из наших моряков читает таблички  в зоопарке и, тем более, на английском?

Наша «пятерка» изрядна распаренная прогулкой и жарой, уже мокрая от  нещадного солнца, подошла в клетке. Тут надо заметить, что все моряки были одеты в форму № 1. Для непосвященных — это такая форма, при которой моряк надевает белые брюки, белую  форменку с синим традиционным воротником, который все зовут гюйсом, что терминологически не верно.  На голову водружается бескозырка с белым чехлом. На ноги  черные ботинки и на брюки — черный ремень.

Бывали особенно торжественные визиты, когда и для моряков выдавали белую обувь и белые ремни, однако, после похода изымаемые назад вещевой  службой флота.

Итак, моряки в белом, Гоша тоже в белом и белых туфлях. То есть такая живописная группа «в белом» стояла перед гориллой, который  по своей  природе  был достаточно мирным самцом, отягощенный  только  мыслью о давно не виданной им самке. От этого он в задумчивости раскачивался, сидя на корточках, витая в облаках воспоминаний давешнего свидания с прекрасной  дамой своего сердца. Солнце нещадно пекло на черную голову самца и доставляло ему не малые страдания. Зачем, именно его, посадили на солнцепек, при очевидном гуманном отношении к животным в этом зоопарке, ответить никто не мог.  Обезьяну  было искренне жаль, и моряки,  жалостливые молодые люди, стали пытаться облегчить  страдания,  хоть и обезьяны, но все- таки человекообразной: то в стаканчике воду поставят в клетку, то бросят вовнутрь яблоко или  часть банана.

Самец не реагировал, только качался и качался. Толи у него климакс начинался, то ли он по договоренности с администрацией зоопарка участвовал в большом и значительном  эксперименте, от которого его отрывали эти идиоты в белом. Не иначе, как из психбольнички Коломбо  сбежали! От этого, то ли от нестерпимой жары, то ли, как  от мух, надоедавших ему своим сочувствием,   моряков, но вскоре  ему эта мельтешня изрядно надоела!

Вдруг он медленно, чтобы не распугать эту назойливую публику, приподнялся и присел на корточки в центре клетки, представляя собой, сошедшего с полотна русского художника  Перова, «Рыбалова», внимательно, всматривающегося на воду…

Потом, так же медленно и заговорщицки, глядя на этих «бабуинов в белом», мельтешивших с той стороны клетки, поднес свою огромную ладонь под свой не малый зад  и….

Все остальное произошло  в мгновения!

Старший « пятерки» Гоша  едва успел воскликнуть по привычке командира аварийной партии в минуту опасности, « Пожар на борту!», как из ладони  гориллы, словно из ковша экскаватора, подобно пущенному   катапультой  снаряду, вылетел ком  под десять килограмм  весом. Органические отходы жизнедеятельности гориллы, или попросту, г..на, вылетели из его лапы, и со страшной скоростью  преодолели расстояние до оторопевших моряков. Через секунду все они стояли обляпанные  коричневым с желтоватым оттенком дерьмом гориллы, медленно стекавшим по их белоснежным форменкам и брюкам, вниз, на белый- белый песок.

Накрытие было полным!

Горилла, поднялся  во  весь свой рост и, колотя себя в грудь кулаками, начал приплясывать и издавать трубные  победные звуки.

- Ну, что, бабуины, допрыгались?- кричал он и весь зоопарк, внимательно наблюдающий за его ежедневными проделками, аплодировал ему, издавая звуки поддержки и сочувствия.

Виктория  была полной,  враг бежал с поля боя.

Моряки, матерясь и содрогаясь от омерзения, сдергивали с себя, издававшую зловоние форму одежды, и полезли в водоемы, окружающие острова, ее стирать…  Попытка закончилась неудачей, потеки продуктов на белом фоне  были неистребимы.

Аромат  разочарования  и  зловоние неудовлетворенности распространялись  в зоне вокруг зоопарка с такой скоростью, что все мухи Коломбо начали слетаться к площадке, в количестве и с ревом реактивной  авиации Аэрофлота той поры.

Горожане южного города недоумевали от странного аромата непривычного для этого города, накрывшего его  к исходу этого веселого дня.

Пора было ретироваться,  и чем быстрее, тем лучше. В автобусе  все сидели, зажав носы, а при приближении к борту  корабля, старпом приказал всем участникам эксперимента, раздеться до трусов, и начать стирку у борта с хлоркой и прочими антисептиками.  К восходу солнца, следующим утром,  на бельевых леерах на баке  сушились   белые с подтеками полотнища,  сдавшихся, на милость победителя, моряков.

- Ну, вот и еще одна история для раздумий.

-Как причем?  Вот прямая аналогия: не лезь  в друзья — проснешься в « булках».  В переводе на  флотский язык, очень злободневная мысль: «Не высовывайся!».

И она, к слову, тоже, имеет веселые оттенки бытия, оставляющие след не только на белых форменках, но и  на все оставшуюся жизнь.

Прикосновение.

*  *   *

После Коломбо,  корабль, после недолгого перерыва стоянки на якоре в центре Индийского океана,  в районе  архипелага Чагос, пошел в индийский порт  Бомбей                    (сегодня — Мумбай), для обеспечения визита Главкома ВМФ Горшкова в дружественную  Индию.

Гоша Чижиков, в силу своего неимоверного  человеческого обаяния, попал  в группу офицеров, приглашенных  на вечер в компанию  офицеров  авианосца  ВМС Индии                  « Викрант». Дело было в том, что времена фарцовки под стенами  питерской гостиницы  « Европейская» для совершенствования знаний английского,  даром не прошли. Говорить сносно он научился еще до попадания в  ВВМУ, расположенного            неподалеку от стен той же гостиницы.  В отличие от прошлых времен, сплошь  дворянского сословия в рядах флота, со знанием французского и английского,  современные военморы знаниями иностранных языков отягощены не  были. Принимая это во внимание,  в ходе возлияния на палубе авианосца,  к Гоше подошел командир корабля и поручил сопроводить порученца Главкома  в машине до  его загородной резиденции. Поручение польстило, уже  изрядно принявшему на                грудь, Гоше. Стоя у трапа, он ждал порученца, ожидая увидеть молодого лейтенанта, с блеском в глазах. Каково же было его удивление, когда на площадку трапа вышел старый и уставший капитан 2 ранга, с белой тужуркой на руке. Представившись ему, с мыслью, « какой поп – такой приход», Гоша получил на руку тужурку  и опешил. Тужурка была весом под пуд. На всякий случай вспомним, что 1 пуд равен  16 кг. На фронте тужурки  тускло блестел « иконостас» орденов и медалей, со знаками. Они-то и  делали ее неподъемной.

-  Как же  маленький Главком ее таскает на себе? — подумал Гоша, влезая с порученцем в новый  « Амбасадор». Тот был навеселе и разговорчив. Начав от обычных: кто? откуда? и куда? перешли  к  делам и тяготам. Порученец не уставал жаловаться на тяжелую жизнь в Москве, хлопотам и отсутствию времени на личную жизнь.

-Тебе бы мои проблемы,- подумал Чижиков.-  На час  в холодмашину  или на два в топливную цистерну, тогда бы что запел?

Незаметно, в разговорах, доехали до резиденции. Порученец пригласил зайти. Исчезая с порученцем, Гоша пролопотал  водителю- индусу, что  скоро вернется, только уложит  заботливо спать этого мужика.

Старый дворец, утопающий в зелени  парка, скрипучие  дорожки кварцевого песка,   белеющие пол лунным светом, уханье незнакомой птицы- все это наполнило душу  романтикой и появилось желание залить еще в топку пару капель. Порученец, в знак благодарности за сопровождение  пригласил в покои Главкома и, раздвинув большой стенной платяной шкаф, показал  разный набор от формы парадной до повседневной и летней, во всей ее красоте и многочисленности.

Это произвело на Гошу впечатление своей неординарностью и возможностью позже рассказать друзьям на корабле, об увиденном. « Не поверят», — с обреченностью подумал он.

Затем порученец  пригласил к себе в комнату, за маленький  столик, разделить с ним угощение: водка и закуска, подобных  которым он не видел никогда, тем более за последние пять  лет свой корабл…кой  жизни. Незаметно, коротая время, они пришли в состояние, когда разница в возрасте и чинах стирается.

- Не поверишь, — тоскливо вещал порученец. «Так иной раз хочется все бросить и уйти на покой.  Иные порученцы становились адмиралами и командовали  крупными соединениями.  Водители проходили славный путь от баранки до командиров баз, а тут…»,- и  он обреченно  и тяжело вздохнул.   Гоше  привиделись  блестящие Мюрат, Даву, гуляка Давыдов, а проходивший тут, по случаю, Багратион,  сочувственно вздыхал и кивал, в такт количеству «бульков» бутылки.  Мелькнуло в тяжелевшей голове:  « Прошлое пало и ушло, с ее великими собутыльниками».

Потихоньку, порученец  с Чижиковым, под соло сверчка за окном, выпили первую. Потом вторую бутылку, хоть и качественной, но все-таки водки. Потом Вован «выпал в осадок», и сквозь сонные веки видел меняющееся лицо  порученца, которое, то становилось похожим на командира  БЧ- 5, машущего ему пальцем, то вдруг он превращался, во что-то говорившего,  Великого Могола, угрожая его испечь в топках котла. Порученец, как в кривом зеркале, то вытягивался, то круглился по стенам покоев. Когда Гоша  всплыл из феерического состояния, то порученец продолжал ему рассказывать о трудностях агентского бытия в подполье московских буден. Потом тот, вдруг, достал пистолет и начал угрожать ему, добиваясь признания о работе на  японскую и американскую разведку. « Чего это он разошелся?- поддал жару  Чижиков.  «Не иначе крыша едет.  Может еще на  польскую или финскую разведку, те ж, все-таки, ближе?!».

Потом играли в карты  на раздевание, и в  третьем часу, в трусах, порученец сказал, «что эти годы Гоши — самые лучшие годы в его никчемной жизни, и  он будет вспоминать их  всю свою оставшуюся  жизнь. А проигрыш свой он исполнит и переведет его из гиблого Приморья в стольный Питер, но не факт, что там он будет счастлив, как здесь, в трюмах  большого парохода».

Потом пистолет приблизился к носу Чижикова и вдруг полыхнул огнем.  Он вздрогнул и увидел огонь из ствола и… медленно обмяк, теряя сознание. «Все, смерть»,- подумал он и провалился в небытие…

…Чья-то ладонь стучала по его щеке все настойчивее и больнее. Он открыл глаза. Порученец заглядывал в глаза, близко наклонившись над ним.

— Ты чего это, паря? Я уже час тебя не могу разбудить? Пора на корабль, скоро утро.

За окном серел рассвет. Одинокая птица пела свою утреннюю песнь.  В окно заскочила обезьяна, и  они оба с криками  начали гоняться за ней, выдворяя  из спальни. С трудом добравшись до машины, Гоша  долго объяснял  сонному  индусу-водителю, причину своего долгого отсутствия: «Представляешь,  зверь  не хотел уходить,  так я  схватил его   за лапы и  бросил через окно, в сад»

Водитель, молча,  слушал,  представляя, как этот русский гонял порученца, укладывая его спать.

Вот такое заднепроходное завершение удачного вечера.

Пока доехали до борта, Гоша еще не раз подумал о том, что ему тошно от службы на металлической коробке, а порученцу – в Москве. Потому и вывод — везде задница, если к ней нет ключа  удовольствия  от жизни.

Утром водитель « Амбасадора» поделился с  коллегой: «Странные эти русские, они перед сном лупят  друг друга, а потом бросают в сад, для крепости  сна на ночь».

Так рождаются легенды.

Еще долго Гоша ощущал на руке тяжесть тужурки маленького  Главкома, и ее тяжесть была многозначительнее  слов. Теперь он знал, куда надо двигаться дальше. Не все  же  по жизни задница, что-то  и блеснет впереди, зеленым лучом надежды!

Продолжение следует …

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

Один отклик

  1. Прекрасно написано!А про гориллу — ну прямо как у Конецкого! Там было про Сухумский питомник, где старпом изрёк, глядя на мирно гадящего орангутанга: «Никогда ты не станешь человеком!» Орангутанг всё понял, подставил ладошку и старпом оказался в соответствующем виде и с сопутствующем виду запахом.

Оставить свой комментарий