«Русские» горки. Быль

Догорало короткое лето Приморья 1971 года.

Август месяц обволакивал жарой корабли в заливе Стрелок, и они тихо млели в непривычном покое праздности и неподвижности. Ласковое море, удивительно прозрачное и тихое, для периода тайфунов, игриво било в борта, стоящих у причала кораблей, предлагая им фору. На палубах, по раскаленному металлу, пробегали моряки в странной летней униформе: синие трусы по колено, черные рабочие ботинки, голый торс, берет. Над заливом висело синее, бездонное небо, с утонувшим в нем белым солнцем. Оно яростно обливало зноем матросов на кораблях и причалах.
Редкая для полудня тишина в бухте Абрек, звенела, как оборванная струна, одиноко долго…

Выпускник ВВМУ им. Героя Синопа и победы над «прочими шведами», лейтенант Кузьма Балаллайкин, в этой умиротворенной тишине, странной для сумасшедшей жизни оперативной эскадры, попал на гвардейский ракетный крейсер, командиром зенитной ракетной батареи, заскочив на последнюю площадку уходящего поезда удачи.
Когда тишайший и субтильнейший начальник отдела кадров, «капдва» Янин, понял, что мощный поток желающих служить на кораблях эскадры иссякает, Кузьма возник у комингса* его каюты. Своей вальяжной настырностью и простотой синих глаз, он сумел убедить кадровика в верности и незыблемости принципа распределения: «сначала направим — потом расхлебаем», что было на том этапе, единственно правильным решением.
Крейсер, будущий дом Балаллайкина, был флагманом с гордым именем, среди надводных кораблей Тихоокеанского флота.
На его борту постоянно что-то снимали операторы центрального, краевого телевидения, делали передачи радиостудии, выстраивали и ставили кадры, разные режиссеры Центрнаучфильма, Дальневостокнаучфильма, но ничего особенного на нем, как корабле, не было!
Более того, в этой роли флагмана было больше придумки политорганов, чем действительности!
Можно сказать, что крейсер пал жертвой желаний политработников, навязанных командирам, представить его лубочной картинкой, вылизанного до зеркального блеска корабля, для съемок, визитов, экскурсий, встреч и проводов высоких гостей. Если бы при этом кораблю не надо было совершенствовать навыки, готовиться учиться воевать своим оружием, которое и так требовало внимание к себе, с учетом каждые полгода сменяемой четверти экипажа, то это было бы полбеды, но жизнь предъявляла помимо официальной части еще много реальных задач. По-тому эти игры политбомонда, только мешали крейсеру становиться боевым кораблем.
В итоге, он был «вылизан» до блеска, но в боевом отношении, уровню боевой подготовки, был откровенно слаб! При этом, крейсер был обычным, современным, по меркам того времени, кораблем. Будучи ракетным эсминцем по задумке его создателей, ставший в силу волевого решения главного политического Руководителя, ракетным крейсером.
Этот проект имел несчастье родиться в проектных умах в ту пору, когда с легкой руки, как говорят в кулуарах, Никиты Сергеевича Хрущева, резались тяжелые и легкие крейсера, да прочие дредноуты, для расчистки пространства носителям ракетной техники будущего! Это был период простых решений и еще более простых взглядов на решение разных проблем.
______________________________________________________________________
Прим.* — порог (морск.)

Поэтому, будучи по своим небольшим размерам и водоизмещению нормальным эсминцем, в пору отрезвления, после тяжелого разрушающего периода уничтожения флота, оказалось, что допущена ошибка, и надо создавать уничтоженное — так эсминец стал крейсером.
По замыслу оригинального проекта, из-за того, что на нем было установлено «собранное воедино», то, что стояло порознь в разных местах, то это «собранное вместе», как это часто бывает, то работало, то не очень!
Да, это поражало в те серединные года 20 –го века: пусковые установки с противокорабельными ракетами, улетающими на 250 километров, зенитные управляемые ракеты, артиллерийские универсальные установки, торпеды, реактивные глубинные бомбы, корабельный вертолет. По своей огневой мощи этот небольшой корабль на единицу площади своего корпуса до сих пор остался непревзойденным. При этом, самым тяжелым вопросом для него была надежность его ракетной техники, вернее, его «эфирно — воздушная» надежность ракетной техники!
Не менее оригинальной на нем была жизнь его славного экипажа. Не то, чтобы по особенному какому-то социальному или национальному признаку, а, главное, по подходу к исполнению долга и предназначению: то на Всесоюзную встречу в Москву поедет пропагандист корабля Петрик, то на встречу комсоргов военных организаций покатит освобожденный комсорг Вася Хи-мичук, то на сборы секретарей парторганизаций поедет певун и игрун на баяне Слава Удальцов. В центральных газетах и местных печатных органах, члены и участники от экипажа гвардейского крейсера, в разных сборах и совещаниях мелькали, как сейчас мелькают пустышки участников фабрик звезд, на экранах ТВ.
При этом экипаж существовал, как бы в двух ипостасях: одна его часть испытывала оргазм от участия в мероприятиях в г. Москва, «тусуясь» в Кремлевском дворце и жуя жульены местного значения, а вторая несла дежурство, выполняла с напряжением план боевой подготовки, выходила на слежение за группировками кораблей «супостата», пребывала на борту постоянно, и тянула лямку тяжелой флотской службы «за двоих».
По поводу распределения этих обязанностей «на двоих», старпом крейсера, большой садист и мудак по совместительству, любил повторять пропагандисткой перл газеты « Правда», «… в 1971 году на каждого жителя страны приходится по 2 яйца в день»:
- Это когда у меня четыре, а у тебя ни одного, но в, среднем, по два,- гы-гы-гы,- ржал он, гоняя откровенно в брюках «бильярд».
У кораблей, как и у людей, к слову, характеры разные.
Характер корабля закладывается при рождении, с ударом бутылкой шампанского, крестной матери по борту.
В зависимости от наклонностей и характера членов первого экипажа, у корабля формируется его положительные или отрицательные качества. Если у первого экипажа были в практике случаи мордобоя, то будьте уверены — они еще долго будут жить на корабле и процветать. Если у первого экипажа был быстрая реакция на принятие решений, привычка красиво заходить и выходить из базы, то это надолго останется в правилах и традициях конкретно этого корабля. Балалайкину не повезло: у его «гвардейца» был характер избалованной девицы на выданье.
Один корабль, с дружественным, радушным и добрым характером, стоит рядом, процветая, другой, такой же, коверкает жизнь своих обитателей из года в год.
В подтверждение генетической теории наследственности, в характерах кораблей, рядом с «гвардейцем», стоял такой же, но не «флагман всего флота», крейсер, в боевой судьбе и организации которого все было наоборот. Служба легче и понятнее, стрельбы точнее и удачливее. Жизнь проще и разумнее.

* * *

Балаллайкин, часто, сидя за столом кают-компании для «фендриков», с внутренним удовольствием наблюдал, как традиционно, в обед, подобно дредноуту после зимней спячки, на подволок кают- компании выползал здоровый рыжий таракан, и, проложив курс вверх ногами на условную точку, уверенно двигался к ней, в готовности к жертвенному подвигу. Достигнув ее, он традиционно радостно распускал крылья и парашютировал с неуклюжим изяществом в тарелку с горячим супом командира крейсера, Тот, привычно матерясь и багровея, звал вестового и менял тарелку.
Почему это происходило в один и тот же час и в одной и той же точки – не мог сказать никто. Однако этот цирк повторялся регулярно и служил уже своего рода аттракционом для новых людей в кают- компании.
При этом, простои в парашютных экспериментах летающих друзей командира, приводили последнего в плохо скрываемое уныние, с приступами ипохондрии, что существенно сказывалось на боевой готовности ракетного крейсера.
Поэтому полеты, судорожно организованные вновь, веселыми и расторопными вестовыми кают-компании, со временем продолжались.
К слову, крейсер был богат не только традиционными тараканами и крысами. На его гостеприимном борту проживал пес – дворянин Шарик, подобранный моряками на улицах поселка Тихоокеанского, медведь Боцман, названный в шутку по должности главного на палубе человека, подаренный шефами Сибири.
В кают-компании безмолвно обитали аквариумные рыбки, стоически переваривая столбы дыма, крошки хлеба и стук по стеклу нетрезвого буфетчика.
В каюте старпома жил его любимец, попугай Ара, матерившийся крепче самого хозяина и похожий на него по остроте интеллекта и разнообразии оборотов речи.
На этой волне, наш герой, решил, от большой неудовлетворенности в мыслях, перехватить пальму дрессуры и занялся тем же. Жил у него, в каюте на 4-х комбатов, таракан Стасик, помеченный, для отличия, серебристой краской. В обеденное время Кузьма стучал по столу пальцем, и серебристый таракан выбегал, деловито шевеля усами, за своей обеденной пайкой.
Дрессуре подвержены ведь не только офицеры с матросами, но даже стальные тараканы?!
В долгие и тягучие вечера, когда сход на берег по причине несданных зачетов к допуску «че-го-то там», был запрещен злобным старпомом, Балаллайкин дружески общался с любопытным тараканом, и этим приводил в состояние компромисса свое эго. Так иногда тараканы спасают от расправы старпомов крейсера, не ведающих об опасности, которой им угрожает неудовлетворенное желание лейтенанта сойти на берег.
Кузьма, желанием служить и продвигаться по службе в сложной иерархии военно-морского организма, особенно отягощен не был.
Вся эта мишура ему через полгода службы, за который его уже много раз ставили в положение «бегущего оленя», порядком надоела. Домой его регулярно не пускали, ставили в очередь и не в очередь на вахту и дежурство, на совещаниях в кают компании распинали у позорного столба, гвоздили презрением и осуждением. То есть, он проходил первый, самый нелегкий год своего лейтенантского становления на флоте, к чему, как оказалось, готов не был!
Вскоре, у Балаллайкина уже назревали мысли кардинального характера, предназначенные для людей повышенной воли и чувствительности: а не послать ли ее (службу) «на хер», и не отправиться ли по домам? Однако, свойство того периода было таковым, что просто так со службы было уйти невозможно!
Система хорошо понимала, что, действительно, добровольная суть, повлечет за собой массовый отказ от ее поденного и разрушающего характера, и потому она принуждала всех служить и служить там, где и куда она направляла своих офицеров. Уйти можно было бы только ногами вперед, или доведя эту систему до состояния аффекта: пройдя гауптвахты, психушки, госпиталя и прочие инстанции, и восседая гордо на каталке, коляске, тележке и прочим самокатающимися средствами передвижения.
Не иначе!!
Но может Кузьма дожил бы и до этого состояния, но тут подошла «клетка графика» несения боевой службы крейсера в Индийском океане, и крейсер, следуя документу, утвержденному в Главном штабе ВМФ, невзирая на желание политрабочих задержать его, для солирования в вечерах политического бомонда флота, пошел в море!
Представьте себе январь в Приморье, зимняя погода в котором определяется, как уже говорилось не однажды, якутским максимумом, т.е. максимумом зимней температуры в Якутии, при которой руки примерзают к металлу, а марево вокруг Луны побуждает по-волчьи завыть в стужу.»Зимняя тишина парит
над заливом, со спящими в нем, простуженными до металлического набора, кораблями. Заснеженные сопки, укрытые не обильными сугробами снега, а бурой растительностью, вросшей в заиндевелую стужу, сурово возвышаются над бухтами, покрытыми  битым  льдом, замершими в бухтах, сплошными   ледовыми
полями.»  Сотни рыбаков, в обморочном повторении рук, дергают корюшку из лунок, марево пара поднимается над заиндевелой поверхностью моря. Холод, стискивает своей мертвой хваткой все живое. Зима южного Приморья заполняет все уголки этого неприветливого края.
Окиньте взглядом этот зимний пейзаж, и вы поймете ту радость, с которой уходил в теплый океан гвардейский экипаж еще более гвардейского крейсера!
Балаллайкин, не очень знающий и дружащий с техникой своего большого заведования, нарушая постулат «любите матчасть, и она ответит тем же», недолго бился над решением задач вращения и прочих поступательных движений ракетного комплекса. К этому надо отметить, что конструкторская мысль ракетной техники середины 20- го века хорошо изучила слабые места мореходных кадров, в познании особенностей эксплуатации этого сложного оружия. Потому, для исключения разных серьезных аварий, существовало система блокировок механизмов «на дурака», при которых невозможно сделать следующий шаг, не решив задачу безопасности влияния предыдущего — на последующий. Эту задачу решали системы защиты, построенной на датчиках, получающих информацию от концевых выключателей. Не возможно было открыть люки в погреб, если датчики говорили о том, что пусковая установка не стоит на угле заряжания, а в погребе каретка подачи не стоит на линии подачи. Эта систем работала надежно при одном условии: ее работоспособность не подвергалась внешнему, человеческому, влиянию.
Итак, Балаллайкин, вооруженный девизом, «для балбесов – нет запретов», не желая долго изучать устройство и порядок работы, вверенной ему народом, техники, вооружился для этого отверткой.
Величиной с хороший прут, она играла роль отмычки, при сопротивлении техники неумелым попыткам Кузьмы управлять ею.
Все казалось простым и легким, но, в результате, за месяц движения в район боевой службы, из комплекса, полученного из прежних рук в исправном состоянии, Кузьма довел его «до ручки».
* * *

Все долгое плавание в океане, в подготовке к предстоящим встречам, моряки красили, вылизывали корабль до идеальной чистоты, что именно на этом крейсере было болезнью, переходящей в навязчивое состояние. Конфликт интересов, с одной стороны командования, желающего представить флагман флота, как идеальный корабль по чистоте, вступал в противоречие с желанием специалистов корабельного вооружения, желающих иметь оружие в состоянии постоянной готовности. Поскольку инструментом в борьбе этих желаний были матросы, старшины и мичманы, то последние, как правило, больше времени проводили на объектах приборок, в ущерб подготовки механизмов и оружия. Драили все и вся, вместо того чтобы тренироваться и готовить оружие к бою.
Надо сказать, что отряд кораблей в составе: ракетного крейсера, большого противолодочного корабля и большого морского тральщика у него на буксире, не просто направлялись в Индийский океан, чтобы нести там боевую службу. Одной из задач, возложенных на отряд, была задача обеспечения визита Министра Обороны СССР в Сомали и ведения важных переговоров с Президентом страны. Для управления отрядом и выполнения важной во всех отношениях миссии на борту крейсера шел походный штаб из флагманских офицеров эскадры во главе с командиром эскадры, контр- адмиралом. Походный штаб занимался своим привычным делом: на картах привычно успешно и виртуозно громил «условного врага» в районах Мирового океана, и не было ему равных по тонкости, а так же верности анализа ситуации со всепобеждающим результатом.
Правда, иногда возникали досадные нелепости.
При теоретической дальности стрельбы ракетами ударного комплекса по авианосцам до 250 километров, последние, в качестве учебной жертвы атак крейсера, никогда не хотели на практике быть атакованными на этой дальности, и не подпускали к себе ближе 300 километров. Ведь их морская разведка тоже зря хлеб не жевала!
Командование эскадры и флагманские специалисты переживали муки совести, борясь с желанием провести успешную атаку на реальной дальности стрельбы, по данным самолетов разведчиков или спутника, с одной стороны, и сталкиваясь с тупыми оппонентами, не желающими подпустить к себе на желаемую дистанцию, с другой. От этого возникали условности характера атак, что приводило командование в расстройство или ярость в зависимости от реакции ЦКП* ВМФ в Москве. Приходилось врать и выдавать желаемые 250 километров, за действительные — 300.
Так было и значительно позже, когда уже тяжелые авианесущие крейсера выходили в учебную атаку по АМГ**, стремясь достичь необходимые уже 500 километров, но сутками гоняясь за главной целью, каким-нибудь «Энтерпрайзом», не могли выйти в позицию залпа ближе 550 километров. Приходилось врать командованию в Москве, а с ним и любимому ЦК. Только в ситуации встречного боя, когда стороны имели интерес и желали сближения, возможно, было произвести залп на необходимой дистанции, но при этом «противник» получал возможность атаки наших сил, уже на дистанции до 1200 километров, что делало надежду на успех наших атак, в те годы, призрачной.
Так и учились воевать: с муками совести карточных шулеров!
… Итак, пока штаб оттачивал свое мастерство на картах, живая жизнь на кораблях текла своим чередом.
Жизнь в море – это частая смена вахты, работы с людьми и вверенным оружием, приема пищи и сна. В этом утомительном однообразии протекает большая часть времени жизни на корабле.
Так незаметно, коротая тягучие вечера за чашкой чая в кают-компании, и перемежая их долгими часами вахты на мостике или в оперативной рубке, штаб, с вверенными ему силами, дошел до района патрулирования у берегов Сомали, в районе Африканского Рога, где корабли отряда и стали на якорь.
_________________________________________________________________________
Примечания: *- центральный командный пункт ВМФ;
**- авианосная многоцелевая группа

* * *
Задолго до того, как отряд кораблей эскадры пошел « воевать» в Индийский океан, туда же, только еще в конце догорающей короткой осени, из, буквально, медвежьего угла — бухты Бечевинки далекой Камчатки, вышла большая дизельная лодка.
На борту этой лодки, волею судьбы, оказался однокашник Балаллайкина – Петя Лебеда. Для того, чтобы описать все замысловатые пируэты судьбы, помотавшей его от выпуска до попадания на борт лодки, в забытой всеми Бечевинке, не хватит и многостраничного романа в стиле Бальзака.
На путь, от стен Черноморского училища, до Камчатки, потертому, но все еще блестящему, в некоторых местах, лейтенанту, понадобилось всего около месяца. Добравшись, наконец-то, до кадров Камчатской флотилии, он понял, что призрачные надежды могут растаять еще быстрее, чем льды камчатских сопок, во времена редких извержений вулканов. Потому, ему немедленно надо согласиться, по словам наперсточника – начальника отдела кадров, с назначением на борт дизельной подводной лодки (ПЛ), в недавно созданном соединении, в самом прекрасном месте на Земле!
И не важно, что по специальности ему, специалисту по ракетной технике, на сугубо торпедной подводной лодке делать было нечего. Забудем, что хороший результат по выпуску, в первой десятке по успеваемости, позволял теоретически претендовать на место в корпусе новейшей ракетной атомной ПЛ. Все это оказалось не стоящим внимания кадрового крючкотвора, решившего судьбу лейтенанта именно таким образом.
Пять часов на буксире, от Петропавловска — Камчатского, к новому месту службы, Петру показались вечностью. Благо с ним, в кубрике буксира, верещали молодые женщины, обсуждая новости, услышанные и увиденные в столице края. Не имея ничего из набора «вериг» молодого лейтенанта: семьи, детей, что б связывало Лебеду с Большой землей, служба в этом гарнизоне, из информации, почерпнутой из соседних разговоров, приобретала все более и более мрачные оттенки.
К вечеру буксир доковылял до бухты и стал к плавпричалу. В темнеющем небе над круглой бухтой нависали высоко уходящие к звездам сопки. Тусклый свет луны, освещал лодки и спящий поселок. Стояла, пугающая своей необычностью для базы подводных лодок, тишина. Недолгий путь на борт плавбазы и Лебеда представился дежурному по соединению. Койка в каюте на 6 моряков была заслуженной наградой за весь день мытарств и волнений. Петру всю ночь снился кадровик флотилии, на гладком листе пластика пасущего перед ним, своими крупными руками, маленькие три наперстка. Всю ночь он гадал да изнеможения, но так и не угадал, в каком из них было его счастье.
Утром, проспав завтрак, Петя представился командиру ПЛ и был обрадован, что через месяц-полтора лодка уходит на боевую службу (БС) в Индийский океан. Потому, быть ли ему на лодке или списанным на берег, зависело уже от него. От плавбазы до лодки — расстояние не более 100 метров, он преодолел с тяжелым чувством обреченного на спуск в мир ушедших — Аид. Однако, все стало на свои места. Офицеры лодки были молодыми, 30-летними людьми, не избалованными легкостью службы и исповедующими, не деформированные выгодой, камчатские принципы общения с молодыми лейтенантами.
Служба началась легко.
Молодым мозгам Петра было не сложно запомнить все, что требовалось для сдачи на самостоятельное управление, затем на допуск к дежурству по лодке, затем к вахтенному офицеру на ходу, за два месяца непрерывной службы, со сдачей зачетов, в каютах плавбазы, до ранних петухов…
Изредка, когда голова отказывалась принимать информацию, он выходил на берег и вникал в береговую гражданскую жизнь чужого поселка, с романтическим интересом моряков Кука на побережье островов Океании.
Весь поселок вытянулся вдоль берега бухты, спаянный многими направлениями и одной дорогой, ведущими в никуда, потому, что до областного центра можно было только или долететь на вертолете, или доплыть на буксире.
Ощущение стояния на большой крыше мира, откуда весь земной шар представлялся, как где-то внизу раскиданный в беспорядке мировой поселок городского типа, не покидало Петю, весь его недолгий период пребывания в Бечевинке. Редко выходя с борта плавбазы в гости, к своим сослуживцам, он не переставал удивляться приспособляемости человека. Его друзья- офицеры по лодке, с женами и детьми, ютились в маленьких комнатах многоквартирных общежитий, с общей кухней и туалетом, особенно не обращая внимания на подобные мелочи, и были счастливы!
Жизнь в глухом углу большой страны, на востоке Камчатки у берега Тихого океана, буквально в тайге, изобилующей ягодами, медведями и, соревнующимися с ними в сборе ягод, женами под-водников, на всяк случай с ружьем за спиной — была для Лебеды экзотикой. Не обремененный к счастью обязательствами ни перед кем, кроме страны Советов, он смотрел на все проблемы житейского характера своих сослуживцев, как на мелочи, по сравнению с мировой революцией, к свершению которой готовили в то время всех. Ну, или почти всех.
А над всем этим благолепием абсурда советского периода, возвышались позиции войск противовоздушной обороны (ПВО)- гарнизон Шипунский, занесенный высоко в сопки, для прикрытия базы от налета ракет и самолетов вероятного противника. А в ту пору «противник» был один, на другом краю этого Тихого океана. И в сравнении с жителями внизу, эти бедолаги войск ПВО, на верху сопки, спуститься могли в этот «маленький Париж», только с наступлением поздней весны и до наступления поздней осени, с белыми мухами снежинок в начале сентября. То есть, полгода в горах на «точке», без возможности выехать вниз на вездеходе, за исключением экстренных случаев обращения к врачу вертолета скорой помощи.
Как они детей учили и растили в этом пункте ПВО — не скажет уже никто!
Редкие походы на берег обычно заканчивались возвращением в темноте на борт плавбазы в каюту – на каждого мужика в поселки число женщин и связанных с ними удовольствий и благ было ограничено природным равновесием, мудро привнесенным на почву дикой бухты. «На каждую женщину по мужику, все поровну, все справедливо!»- как в песне. Ну, бывали редкие исключения, но ведь и природа дает сбой в вариациях взаимоотношений хомус эректус. Не подумайте, что наш герой впал в грех Содома и Гоморры. Просто, дело летнее, и половое равновесие маленького поселка в это время обычно нарушалось в пользу слабого пола. Кто-то уже уехал на учебу, кто-то уехал на экзамены и остался ждать назначения. Не воспользоваться этим для молодого лейтенанта было бОльшим грехом, чем пройти в роли приезжего романтика, по местной 100–метровке тщеславия. Далее уже все было делом техники, отточенной в туманные времена «бурсы»*…
Из этих редких контактов, Петя вынес нескончаемое уважение ко всем без исключения великим женщинам на краю земли. Для человека, прикипевшего к дарам цивилизации в крупном или не очень городе страны, было совершенно не понятным и невозможным понять эту жизнь на берегу океана, в дремучем поселке, лишенном обыкновенных черт цивилизации и налаженного быта.
Здесь дети радовались появлению возрастных женщин, не отходя от них, как от чуда невиданных никогда ими бабушек.
Здесь, вдоль единственного продуктового магазина, выстраивались обозы детских колясок, в ожидании молодых мам, выстаивающих в бесконечных очередях возможность покупки батона колбасы, банки сухого молока, плавленых сырков «Дружба», яичного порошка для своих чад, каждый раз, с завозом продуктов на транспорте с Большой земли.
Во имя, каких идей и принципов люди жили в этой глуши годами и десятилетиями, оставаясь счастливыми в браке, взращивая детей и служа на лодках, сутками напролет, без выходных и праздников?! Система беззастенчиво эксплуатировала порядочность офицеров, засылая их в дальние гарнизоны на десятилетия их быстро уходящей молодости и жизни, не предлагая им взамен ничего, кроме пропагандистских лозунгов о всепобеждающем и потому верном учении о всеобщем счастье! Они срывали молодых жен с привычных мест в Питере и Москве, других морских городах Союза, и те ехали, терпеливо ожидая своих мужей «из морей», воспитывая детей, иногда работая, проводя жизнь в очередях, смиренно неся свою ношу военморской подруги. И раз в год, как награду, полученную за совместную службу, выезжали на 1 месяц на Запад, чтобы опять вернуться домой в таежный угол и начать все сначала. Это все продолжалось десятками лет без надежды вырваться из круга повторяющихся забот и событий, как в фильме «День сурка». И все это было еще ничего, если муж не пропадал, не погибал в море при исполнении, и тогда молодая вдова с детьми оставалась, как правило, в поселке навсегда и начинала погружаться в пучину безысходности и одиночества…
Так перемежая короткие визиты к однополчанам, со службой на лодке, сдачей зачетов и допусков, Петя успешно и дерзновенно влился в молодой коллектив лодки, готовящейся в длительное плавание в Мировом океане. Надо было привыкать ко всему, что составляет особенности службы и плавания на борту дизельной ПЛ. На первом же выходе на отработку задач он понял всю губительную разницу между бытом и жизнью на борту классического крейсера, времен штурманской практики на Балтике и Черном морях, и бортом ПЛ в подводном и временами надводном положениях. ____________________________________________________________-
Примеч.*- военно-морское училище (жарг.)

Несмотря на казарменное воспитание в течение 5 лет «бурсы», у Лебеды еще оставались зачатки нормального желания жить в условиях, коим название, в общепринятом смысле — человеческие, поэтому, когда ПЛ выходила на отработку курсовых задач, его реакция на увиденные им детали подводного бытия, были предсказуемые — шок!
Нельзя не сказать, что Лебеда имел некоторый двухмесячный опыт временного пребывания на атомоходах, с двумя выходами на два дня в море. И все! На дизельных лодках он не был даже в музейном варианте. Потому, Петю не оставляла мысль, что служить подолгу и, тем более, жить на борту этого чуда 20 века невозможно.
Как же он ошибался!
Уже через несколько выходов в море Петя не шарахался от звонков и команд по лодке, не сжимался при срочном погружении, в ожидании неконтролируемого поступления воды в прочный корпус. Его перестала заботить мысль о дыме, о пожаре, об удушье, в замкнутом пространстве отсека лодки. Все эти страхи молодого подводника прошли от постоянной занятости работой, вахтой, общению с людьми, которых в его боевой части надо было еще и учить, и тренировать, и готовить к дальнему плаванию. А, главное, как ему сказал между прочим, мудрый «дед»*, принимая очередной зачет по борьбе с пожаром и водой: «Она придет, когда ее совсем не ждешь. А потому, расслабься и живи!»
Чтобы представить себе жизнь внутри такой современной лодки, надо представить себе трубу. Натуральную трубу городской теплотрассы, населенную сегодня бомжами и увеличенную для честности эксперимента, втрое, до диаметра 6-7 метров. Расставьте еще в ней механизмы, цистерны и баллоны воздуха, развесьте кабельтрассы и трубопроводы, поставьте торпедные аппараты и выдвижные устройства типа перископа, антенн, воздухозаборника дизеля, с трудом разместите, похожие на ученические пеналы- каюты и вы в первом приближении получите «трубу»- подводную лодку.
Отсутствие необходимого для жизни нормального человека личного пространства, угла, первое время Петю донимало до крайности. Уединиться, забиться куда-нибудь от чужих глаз было невозможно. Собственную не только каюту, но даже койку имели не все. Ему, в конце  концов, показали его «штатное» спальное место, в торпедном первом отсеке, между торпедным аппаратом и носовой переборкой. Вообще, с учетом походного расписания экипажа в две или три смены, на одной койке или спальном месте, обычно ютились по два его хозяина. Так старпом делил свою койку с замом, штурман с командиром БЧ- 4, РТС. Механики спали на боевых постах. Доктор делил свою койку с помощником. Только командир лодки и командир БЧ-5 спали в своих, похожие на гробы, пеналах. Весь неглубокий сон прерывался каждые 30 мину громкими командами по лодке осмотреть отсеки и доложить. Каждые 4 часа подавались команды о заступлении и смене с вахты. Звонки поднимали экипаж на вахту, на работы и занятия, сменяя друг друга, все время постоянно. Тусклый электрический свет горел постоянно, и понять какое время суток на поверхности, без судового хронометра, было невозможно.
Примеч.*- командир электромеханической боевой части.

После короткого сна, сменяющегося ночной вахтой, обычно следовал завтрак. Условные утренние водные процедуры, предполагали соскребывание электробритвой щетины «на сухую» и обтирание мокрым полотенцем. На большее воды не было, и глупых вопросов по этому поводу экипаж не задавал. Можно было обмыться забортной морской водой со специальным мылом, но на это времени не хватало. Чаще протирались ватным тампоном со спиртовой смесью. Физическая за-рядка, зубные щетки с мятной пастой, обмывание и обтирание – все это было баловством из чужой, надводной жизни, не применимое в реальном быту лодки. Обильный завтрак с качественными продуктами в плохо проветриваемых помещениях: офицеров и мичманов в кают-компании, за грязной скатертью, моряков на коленях, где придется — обильному пиршеству не помогало, да и привычная болезнь малоподвижных людей-подводников, даже на первом году службы-запоры, мучительные и частые, брала свое. Поэтому завтракали вяло и не долго. Остатки пищи собирали в контейнеры и хранили тут же. От этого и от того, что вся лодка – Клондайк для пращуров всех подводников- тараканов, их вокруг было так много, что сначала у Петра, от брезгливости, зудело тело непрерывно, но постепенно и это прошло. Тараканы на переборках, на при-борах, в койках, в одежде — мириады ползали и плодились в количествах превышающих все предполагаемые санэпидимиэлогические нормы. Потому при очередной дезинфекции всей лодки их количество, извлекаемое в мешках, превышало десятки килограммом, чтобы через неделю опять появится в прежних количествах. При таком обилии тараканов, даже крысы не выдерживали общения с ними и покидали лодку, но не люди, Они привыкали к ним, жили с ними, дрессировали их, и в этом «симбиозе» существовали все время. Однажды, Петр увидел, пробираясь в кают-компанию по узкому проходу, мимо спящего старшины гидроакустиков, как здоровенный таракан, независимо и неторопливо обходил его усы, препятствующие ему двигаться по своим делам дальше.
Все эти необычности сопровождали Петра, с букетом стойких и мерзких, тошнотворных запахов блевотины, не свежих тел, соляра и застойного воздуха из подводного гальюна. О нем рассказано было немало и он знал, что с ним придется еще столкнуться задолго до прихода на лодку. Однако все, что было рассказано, мало было сопоставимо с реальностью. Не раз ему приходилось тренироваться в процессе спуска органических отходов собственного производства, и быть ими окатанным и обрызганным по причине неправильно использованных рукояток и педалей удаление. Это вызывало постоянные, привычные насмешки всего экипажа, в процессе обреченного движения очередного кандидата искупаться в собственном дерьме. Несмотря на эту эквилибристику и долгий период эксплуатации этих злосчастных гальюнов, проколы их использования продолжались постоянно.
Неразрешимым оставался и вопрос личной гигиены на борту. Воспитанный в семье принимать душ ежедневно, а в «бурсе» каждую неделю, он вдруг столкнулся с тем, что по условиям обитания, а потом и по инерции привычки, в экипаже многие не умывались неделями.
Да и умыться было сложно, даже, при настойчивом желании это сделать. Весь процесс помывки, не случайно называемом «помойкой», был уделом героев и особенно отважных духом подводников. В холодных водах Северного и Тихоокеанского флотов, экипажи ПЛ не мылись до прихода в базу, по причине холодной забортной воды, неделями. При плавании в южных широтах, этот процесс приобретал оттенок циркового выступления «рыжего» на арене. По графику, в надводном положении, в ночное время ( днем ПЛ шла только в подводном положении) моряки намыливались в ограждении рубки и под очередным накатом волны смывали мыло, освобождая место другим. В подводном положении, по графику, моряки направлялись в дизельный отсек, где ныряли в трюм с морской водой. Затем тела матросов, синие от холода, лихорадочно намыливались и тут же обмывались, там же или реже, заботливо направленной из шланга, теплой водой из рубашки охлаждения дизеля, снисходительным мотористом. После всех этих процедур, закаленный, со свежим задором полупомытого тела, моряк бежал служить далее.
Отдельный вопрос был в температурном режиме внутри корпуса. В районах базы, при отработке задач на кратковременных выходах в море, температура была терпимой, и в зимнее время, даже было комфортно чувствовать тепло дизелей внутри корпуса. Другое дело, когда лодка уходила на юг, в теплые моря и океаны. Вот там уже появлялись проблемы. В корпусе лодки температура поднималась до 45-50 градусов. Редкие кондиционеры того времени или не работали, или работали настолько неэффективно, что их собственная температура превышала намного температуру охлаждаемого ими воздуха. В результате их просто отключали и дружно задыхались внутри трубы до температуры кипения мозгов. Облаченные в дальних походах, в разовую хлопчатобумажную одежду небесно-голубого цвета, единообразные и бесплотные, как ангелы, только с боевыми номерами на ней или названием должности — экипаж изнемогал в южных широтах, задыхаясь в корпусе, омываемом теплыми водами Тихого и Индийского океанов. Течение времени замирало и весь ход службы измерялся только, ставшими привычными, переводом корабельного времени на час назад, при пересечении очередного часового пояса, а было их по дороге на Запад, аж девять! Постоянное нахождение в прочном корпусе, в атмосфере спертого, маловентилируемого воздуха, способствовало полудремотному состоянию экипажа все время нахождения под водой. Через короткое время плавания, любые посторонние запахи, свойственные мужскому коллективу: лосьоны, одеколоны, желудочные газы, распространявшиеся со скоростью звука по всей лодке, приводили к зуботычине виновному «галантерейщику».
В случае ночного движения в надводном положении, начиналось проветривание лодки, и на мостик выходили командир, вахтенный офицер и сигнальщику. Допускался еще астрономический расчет, для «качания» звезд и определения местоположения лодки в океане. При нормальных условиях погоды допускались выходы на несколько минут для курильщиков, в очередь стоящих под рубочным люком в ожидании. В основном весь переход к месту патрулирования экипаж находился в малопроветриваемых помещениях корпуса безвылазно. С достижением районов патрулирования, на якорных стоянках среди бескрайнего простора океана, экипаж мог выйти на верхнюю палубу, если этому способствовала нормальное, спокойное море. Так проходили месяцы, одинаковым течением череды дней, убаюкивая обитателей «трубы».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Если вы хотите купить мебель недорого, то советует вас приобретать диваны с фабрики. Они отличаются высоким качеством, к тому же, будут стоить гораздо дешевле мебели в магазинах города, — сообщает сайт www.grosmebel.ru.

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

Один отклик

  1. Портишься, Пётр. Слишком большая концентрация нытья. Старайся быть лаконичнее. Это профессиональным писунам за авторские листы платят, но тебе-то здесь это зачем?

Оставить свой комментарий