Нимфа Бомбея

Корабельным  офицерам  ВМФ СССР, 70-х годов 20-го  века, посвящается…

Л-т   Володя Смирнов (корабельный псевдоним — Вован), — командир трюмной  группы, служил уже  третий год на корабле, но двигаться вперед не мог по причине слабости. Нет, не в коленках,  и не общей организма, а к  прекрасному, нет, не полу, не тонкой материи, а напитку по названию «шило»!

Этот недуг, эта слабость, совмещаемая с доступом  к нему по кругу своих функциональных обязанностей, делало его непредсказуемым в самый ответственный момент.

В силу этого доступ его на всякие официальные мероприятия был закрыт. Но, однажды…

*   *   *

В 70-х годах прошлого века, большой противолодочный корабль (БПК) зашел  в индийский порт Бомбей, для обеспечения визита Главкома ВМФ СССР, демонстрации своего флага, дать возможность отдохнуть  экипажу и провести текущий ремонт машин.

Утром, как обычно, моряки  ходили «пятерками» в город, реализовывать  свои безмерные желания, на более чем скромные возможности.

Вечерами все сидели на корабле. Иногда офицеров корабля приглашали на приемы в посольства или на корабли дружественных стран.

В один из вечеров, на борту состоялся ответный  большой прием, на который были приглашены,  среди прочих, аккредитованные  в стране послы со своими женами.

Тут надо сказать, что на корабле, где сухой закон – норма, бывали случаи, как например, прием на борту, когда эта норма нарушалась.  Пока на юте отобранная лучшая часть офицеров принимала разрешенные на грудь граммы спиртного, в каютах  это процесс принимал неуправляемый характер. В итоге, к полуночи обе части сливались, и становилось непонятно: кто из них был  в легальном состоянии, а кто в              «самоволке».

Итак, в середине вечера, старпом поймал, не понятно как  проползшего на ют Вована, и, не вникая в его состояние, поручил проводить  посольскую даму… «пописать». Старпом не заметил, что Вован был пьян, по обычаю попав в ситуацию доступа к крану со  святой водой. Потому ему, что чаша Генуя, что   длинный металлический писсуар  для группового  пользования моряками экипажа – всё  одно и пополам.

Повел…

Бедная через метровые комингсы (пороги на корабле) перешагивала, как все не выпало и не пролилось — не понятно!

Тут надо сказать, что, как это не удивительно для граждан партикулярных, на борту военного корабля, объектов, обозначенных легким силуэтом дам — не бывает! Они просто не предусмотрены проектом. А если, черт (а иначе и быть не может!) занесет ее на борт к не добру, то и любой писсуар сгодится. Такова логика. Как она нашла свое подтверждение в практике – посмотрим.

Дошли  они до коридора, в котором офицерский гальюн на два «очка» расположился.  Из одного  тамбура маленького, вход в разные, но  одинаковые по содержанию кабины: прямо — чаша на  две стопы и между ними  сливная дырка – Генуя значит!

Приехали!

Средиземноморье, значит, в подлиннике, Мастера  Возрождения и Просвещения! По мне так до сих пор не понимаю логику этого мудрилы изобретателя – ну, не был он в Генуе, не знавал он славных  корабелов,  вояк и  банковских торгашей — генуэзцев, но зачем так надо было их обижать?

Нет, не понятно!

Дама стоит перед входом и мнется.  Коленки переплетает в узел, сжимает, но что- то мешает ей сделать шаг вовнутрь. А у трюмача — опездола:  две фразы на английском — Хау а ю?  и Хау ду ю ду?  Все!   При виртуозном обращении ему и этих двух хватало, чтобы  в Питере на  Невском проспекте с иностранками разговориться и договориться на коитус, значит. Ему и невдомек было, что его эти «иностранки» — купчинского разлива,  на  скорые бабки разводили.  Они-то его и так бы поняли, даже если б он только мычал.

Ну, значит, спрашивает  трюмный: «Хау а ю?». Вкладывая в это:  «Мол, сколько еще надо времени, тебе, чтобы ты это… отлила, мадам?».  Она начинает лопотать не понятно.  Опять мнется…

А в это время в дверь  гальюна  продолжают открывать нуждающиеся, и ходить  вперед-назад по своим надобностям.

Переборки в помещении легкие, тонкие.  Флотские  стандарты кормления и  оправления  не предусматривают летучих эфирных созданий на пороге  садов молчания, то бишь,  утонченной процедуры одиночества. Все не стандартные звуки выносятся легко с потоком газов.

Дама в легком недоумении и уже молчит,  но продолжает сучить ножками.

Тут  корабельный остряк-самоучка идет, Леха-связист и спрашивает с  иронией:

- Неужели нам баб подогнали для услады, хотя бы взгляда, на четвертом месяце ежедневного   дрочева?  А что это уже женский гальюн или еще мужской?

Объясняет Вован, мол, надо даму самого Посла уважить и дать возможность опорожнить сосуды. А другого выхода ну, просто нет. Можно в гальюн моряков, дучек на  10 провести, но там еще  тот комфорт, с моряками  в группе. Можно в каюту командира подняться или флагмана. Но  в каком они состоянии – не известно, и команды не было А это на корабле – главное.  Леха удовлетворенный своей болтовней полез на  освободившуюся  дучку,  даму первой не пропустил, видимо, опять   молочного супа на котельной воде  перебрал за обедом.

Дама  стоит такая вся в нетерпеливой задумчивости. Точно, «задуманная» такая! Вся в эмпиреях витает… околотуалетных.

Наконец, трюмный не выдержал и легко так подталкивает даму вовнутрь. Она упирается,  мол, не готова.  Ну, вот все уже ушли и две кабины опустели.  Момент самый удобный. Дама  вошла в тамбур, и остановилась,  как перед клеткой  с тигром. Медленно  приоткрыла дверь в кабинку, и тут у нее  опустилась челюсть.  Вопросительно посмотрела и что-то проблеяла неуверенно. Мол, и как  этим прикажете  пользоваться?  Не учили их в смольненско-кембриджском  институте, каким образом орлом  над полем зависать и долго  выглядывать:  «что там  у нас внизу?».

Дама мотает головой,  то ли от шока, то ли от болезни этой – Альцгеймера, кажется, так она называется,  заходить не хочет. Тут наш Вован, которого вконец достало это упирательство,  решительно вошел и, не снимая брюк,  присел перед дамой, показывая как надо присесть. Он был в том легком, по его  определению, кайфе, когда хотелось продолжения выпивки, но дама препятствовала  этому приятному процессу. Поэтому надо было перспективу этого душеспасительного процесса как-то ускорить, что и решительно было сделано  Вованом по принципу, принятому на  флоте  настоящими мужиками: «Делай как я!».

А надо сказать, что здоровому мужику на эту, так сказать, чашу Генуя присесть еще можно, но вот встать через нескольких минут сидения в неудобном положении – уже подвиг, потому, как ноги, в положении «Х»  затекают, становятся деревянными, так что встать с этого  крайне неудобного  даже для здорового человека положения, очень проблематично. Что уж тут говорить о здоровье  Вована, изможденном службой и неуемными частыми  возлияниями. Значит,  пока  Вован сидел в положении орла над  чашей демонстрируя свои и гальюна  возможности, а дама упиралась, продолжая стоять  в дверях, у него на брюках в промежности шов напрягся и, вдруг, начал медленно трескаться по линии соединения штанин. Тощая, от бесконечных преодолений  замкнутых пространств корпуса корабля, сидалище трюмного не ко времени начала предательски вываливаться  в чашу Генуя,  приводя даму еще в больший раж сопротивления. Решив подняться, трюмный к своему ужасу понял, что  не сможет  удержаться на затекших ногах и вместо легкого  подъема кувыркнулся  в отверстие дучки, где сразу же  плотно закупорил телом слив  и, прекратив  тем самым течение  забортной воды вниз,  направил его невольно к ногам дамы. Она, боясь замочиться, запрыгнула прямо на  чашу и встала над  Вованом, расставив ноги и встав по обе стороны над расползшимся задом неудачника, заткнувшего  сливную трубу.

Что делают женщины при угрозе наводнения, оказавшись в положении затапливаемого существа в ограниченном пространстве?

Правильно!

Наша дама — не исключение!

Потому,  стоя над трюмным, она инстинктивно подняла юбку своего классического вечернего костюма. Причем, гораздо выше тех пределов, которые обычно обозначены для аристократических дам в приличном обществе, при этом обнажив  весьма эротично свои, как не странно для жен послов,  стройные ноги, уходящие  в туманную, но весьма доступную для взгляда дрейфующего в человеческом дерьме  Вована, даль…

Но кто нас  контролирует в подобных ситуациях?!

Тут и флотский  народ  к месту действия  стал подтягиваться. Потому, как и зайти приспичило, и крики с визгами  дамские раздаются. Возмущенный своей беспомощностью  Вован стал истерично взывать к спасению и избавлению от гальюного плена.

В кругу вновь прибывших любопытных оказался и Зам большой, по прозвищу  Судак, получивший свою кличку  из-за оловянного взгляда немигающих глаз болотного цвета.  Ему тоже  приспичило, но по привычке всех политических замов,  всегда стремящихся к участию в  сходках, полез смотреть, что случилось в первые ряды.  При всем его благостном  ленинско-марксистском воспитании, он увидел сцену, не укладывающуюся  в его правильно-ханжеском сознании: над сидевшем в дучке  трюмным,  с распотрошенной мотней, стоит дама с поднятой высоко юбкой и  расставив широко ноги, находясь, так сказать, в готовности.

… Далее  ход  фантазии рисовал в воображении Зама картины, никак не вписывающиеся ни в один постулат и доктрину постановлений партийных съездов и Инструкции ЦК по поведению советских  граждан за рубежом.

Тут надо отметить одну странную  особенность в  поведении партийно-политического  аппарата кораблей  тех времен.

Любая  попытка обойти постулаты Инструкции, трактовалась как,  ни много ни мало, как «идеологическая диверсия, идеологическая слепота,  политическая близорукость» и т.п.

Странная  аллюзия, то ли страна Советов, то ли —  слепоглухих!

Часто  бывало так, что  невинные танцы молодых лейтенантов на встрече со студентами африканского университета, или  заход в бар «по пиву», просмотр  сеанса в городском кинотеатре, или, не дай Бог,  приобретение журнала «Playboy» и тому подобное – все было чревато карательными мерами или как минимум: «10 лет без права переписки». После яростных обличений на комсомольских и партийных собраниях тут уж было и «строго с занесением»  или «исключение», а это означало конец карьере, конец всему.

Что же говорить о том, что предстало перед возмущенным взором любопытствующего  Судака- Зама, оказавшегося в тамбуре перед офицерским гальюном славного БПК?!

Надо сказать, что решительности Заму было не занимать. Увидев воочию всю слепоту и близорукость вверенного ему государством и партией  Вована, его «говеное» буквально и в переносном смысле положение, Зам бросился оттаскивать, быстро оказавшись по щиколотку в забортной воде,  возвышающеюся над трюмным безрассудную даму, во избежание еще большего его  нравственного  падения. Для этого он ухватил ее поперек талии, сжал в своих объятиях  и вынес из гальюна на палубу  коридора. Затем он выдернул  из дучки Вована и, тот перелетев комингс,  оказался рядом  со своей «дамой сердца». Вода громко  заурчала и сошла в освободившееся горло слива  чаши.

Бедная  моя мечта,  Генуя!

Мне не раз мерещились романтические башни   генуэзской крепости Чембало, нависающие  над тихой древневековой бухтой Балаклавы.  Виделся задумчивый   и суровый «Последний  Консул» генуэзской  республики в любимой книге  послевоенного  детства А.  Виноградова, задумчиво  взирающий  на горизонт, за которым  находилась его покинутая Родина.

В кошмарном сне тоскливого  воспоминания о теплых водах Средиземноморья, не могло бедному Консулу и привидеться, что его светлая  мечта Генуя станет символом грязного аппарата клозетного типа.

Где  изобретатель  этого бессмертного товарного знака? Какая у него этимология?

Опустить  его  в эту чашу!

… Большой Зам-Судак, горел желанием совершить очередной подвиг. Дама перестала сжимать  коленки и внимательно смотрела  себе под ноги.  Вован судорожно заправлял вываливающуюся мотню в брюки.  Со всех участников процесса стекала забортная вода и растекалась по палубе, как свидетель безобразия и взаимонепонимания.

Присутствующий народ безмолвствовал. Юродивых не наблюдалось. Пока.

Вдруг Судак почувствовал  странный аромат, исходящий от самого мебя. Он принюхался и обратил внимание на основательно подмоченный фронт своей форменной одежде, потеками  исказивший его уставную безупречность. Судя  по потупленному взору дамы посла, отсутствию ее желания продолжать попытки войти в «клетку с тигром», она  все что могла, уже сделала…. О чем красноречиво намекало присутствие пахучей жидкости на спасителе, партийном бойце и борце со скверной разлагающего влияния  дикого капитализма.  Надо сказать, что попахивало от Зама не по-советски. Уж  он-то хорошо знал, как этот продукт может  распространяться в атмосфере в результате общения с бродягами-тунеядцами в отделении милиции, откуда он был и призван по комсомольскому  набору на флот. «Тонкий» аромат благоухающих  мужиков был памятен ему,  и потому он безошибочно понял, что ему и теперь довелось испытать на себе  всю прелесть  этой слабой   субстанции.…

Дама стояла  в оцепенении и не могла принять решение. Что ей делать дальше?

…Первоначально этот  очаровательный увалень с  синими глазами ребенка, пытался ее затолкать в мужской туалет, на глазах и в присутствии  десятка мужиков. За всю свою жизнь, а ей уже давно перевалило за  … скажем, достаточно, она никогда, не только не входила в  уличный туалет,  но никогда не  входила в туалеты в супермаркетах и им подобные для дам. Бывало, в исключительных случаях,  она заходила в будуары  оперы, но там были другие дамские комнаты. Потом демонстрация возможностей   туалета  привела ее в окончательный шок и решение отказаться и дотерпеть. Но самое ужасное случилось потом, когда  этот  круглый и неопрятный мужик, схватил ее  и сжал… Результат теперь был, что называется, налицо: нижнее бельё, колготки, туфли требовали их привести в порядок, но к кому  с этим обратиться  и как это  преодолеть? Слезы покатились из ее, не знавших ранее большего горя, чем  опавшие лепестки цветов,   глаз…

…На юте прием был в разгаре. Гремел оркестр, пары передвигались между столами.   Посол не заметил исчезновения своей жены и «нагружался» под опекунским теплом старпома, холодной водкой и варенным из  технического спирта, коньяком прямо здесь, на корабле.  Зам Судак  был туповат  по житейски, но остро чувствовал надвигающуюся «жопу» в политических играх того времени, что позволяло ему выживать в условии крайней нестабильности внутриусобных конфликтов  флотского масштаба. Потому он спинным мозгом вдруг понял, что надвигается политический скандал международного уровня и его необходимо ликвидировать немедленно, иначе будет ему «писец»!

Потому сдерживая дыхание и пытаясь не дышать, он галантно на понятном только ему языке, начал окучивать «даму в мокром» на предмет  восстановления ее строгого, «подмоченного» в прямом смысле наряда и собственной репутации. Дама обреченно взирала еще на одного своего мучителя и ничего не понимала из того, что ей так витиевато пытался внушить Судак. На счастье в это время из соседней каюты выполз, пребывающий уже третий день в состоянии легкого недомыслия по случаю своего тяжелого похмелья флагманский химик, исполнявший по совместительству обязанности   начальника походного штаба. Ему были безразличны все эти танцы живота на юте с приемами послов и прочих «шведов», по  причине своего  кондового пролетарского их  неприятия. Он предпочитал поход в баню  всем прелестям  пустой болтовни и потому, подпоясавшись полотенцем,  в тапках на босу ногу, с голым торсом в шортах, он вышел из каюты и попал… в ситуацию необходимости принятия решения.  Вообще, по службе давно отмечено, что  именно флотские  химики имеют свойства своего  отравленного химикатами  и  прочей, не впитываемой организмами жидкостью, мозга, принимать быстрые, моментальные решения в сложных и подчас  тупиковых ситуациях. Это не означало, что  решение всегда было правильным, но на флоте ведь главное движение. Лучше принять плохое решение, чем искать бесконечно долго верное! Уткнувшись тусклым взглядом в красноречивую «группу в мокром» и разобрав подтекст в тоскливом взгляде Зама, Квач (затычка) изобразив огромным ртом подобие улыбки, жизнерадостно, а потому по-идиотски, воскликнул: — А, не пройти ли нам всем в баню?!

Чем вызвал различную реакцию стоящих в группе участников мизансцены. Одни (Судак) понимали угрозу, которая исходила из создавшейся  ситуации и готовы были на все.  Другие (Вован) тоже  были готовы, но только бежать куда-нибудь, лишь бы уже избавиться от своей спутницы, но мокрая одежда этому препятствовала. Даме, которая была в состоянии ужаса и  обреченности, все уже было «по барабану».

Сошлись на том, что «в баню надо»,  и  химик возглавил движение  в  близкий нижний 1-й коридор, большим преимуществом которого было то, что каюта трюмного была рядом с офицерским душем на две «пипки».  Потому этот душ по своим возможностям трюмный считал своим и пользовался, по праву собственника, им постоянно. Ибо пар, вода и даже воздух  на корабле были его!

В данном случае душ для химика был готов,  и оставалось только организовать его использование разнородной по половым различиям  группой.

Вот вся это разнородная группа: впереди Судак, за ним химик, следом Вован и замыкавшая группу жена посла, спустились по трапу вниз. При этом жена спускалась стоя лицом в балясинам трапа,  и буквально сползая по ним вниз.  Так неожиданно она опять попала в ситуацию,  при которой только ее мокрый костюм предотвратил  полное ее дефиле перед стоящими внизу спутниками.

Надо сказать, что корабельный душ по своим эстетическим свойствам и конструкторским особенностям не предназначен для помывки в нем особей женского пола. Расположенные  на расстоянии 1,5 метров  две пипки душа, с подходящими к ним удавами труб,  и короткой  металлической  переборкой, две маленькие скамьи, две деревянных рыбины на кафельной палубе – этот аскетический набор  для помывки тел, слишком суров своим отсутствием  каких- либо  привычных подставок, держателей, занавесок и прочих мелочей, что делает  душ цивилизованным местом  получения  удовольствия.  На корабле возможность хотя бы раз в неделю принять душ пресной воды — уже по себе огромное удовольствие, не требующее дополнительного эстетического оформления.

Принимая этот аргумент за аксиому,  Зам- Судак принял мудрое решение.  Он скомандовал Вовану открыть свою каюту и все зашли в этот ящик без иллюминаторов. В это время химик ринулся настраивать душ под прием  нежного создания, чтобы в очередной раз не попасть в слив. Его пролетарское  неприятие и   флотский плотский мозжечок, вступили в безкомпромисное единоборство, не на жизнь, а на смерть. Пасть в этой борьбе он должен был непременно!

Вован гостеприимно предложил даме комплект стираного белья, не проглаженного и серого от употребления, но со  свежим запахом корабельной прачечной, и предложил  ей снять свой костюм для приведения его в порядок… Все деликатно вышли в коридор.  Вдруг Судак, озабоченный какой-то мыслью, внезапно посетившей его светлое чело, ринулся по трапу наверх.

Вован стоял  в коридоре и,  протрезвев окончательно, почувствовал жуткую тоску  от своей неустроенности и неопределенности в этом бренном мире. А как  прекрасно было в Питере…

Легкий стук в металлическую  дверь каюты вывел его из задумчивости. Он открыл дверь, в каюте, укутавшись  серой простыней под горло, стояла босиком на линолеуме дама.  Никогда в этой каюте еще  не было ни одной дамы, кто мог бы своей красотой потревожить молодое в спиртовых парах, сердце флотского лейтенанта. Тонкое белье, стильный вечерний костюм с подмоченной репутацией, валялись тут же. Дама смущенно и выжидающе смотрела на Вована. Редко кто бы мог понять остроту ситуации, когда после 4-х месяцев плавания в океане, рядом с молодым лейтенантом, на расстоянии руки стоит женщина, от которой наряду с тонким ароматом французского парфюма, распространяется еще более тонкий аромат ее естественного запаха, и она от этого кажется беззащитной и доступной …

…Через некоторое время дверь распахнулась и в нее ввалился Судак, неся в руках поднос с расставленными на нем бутылками, рюмками  и  корабельными яствами. Тут и Квач подоспел с известием, что душ готов.

Вся эта группа, сплоченная общим участием в судьбе  женщины, когда от  жалости до любви — один шаг,  начали  галдеть, наливая и предлагая «заполировать» этот прокол,  даме. Больше всех в этом процессе участвовал Зам, желая по давнему разумению, накачать ее до состояния, когда всем «море по колено».

Выпили, и дама при этом мало сопротивлялась. Вован потянулся за гитарой и в промежутке между второй и третьей  стопкой запел, а пел он  хорошо,  «Ямщик не гони лошадей». Дама, заслышав этот трогательный романс, обмякла, засопела и пустила слезу.

- Своя она! — задумчиво выронил Квач. Прошлись по третьей. Потом спохватились, что не доведут ее до душа, и дружно повели в баню. Пикантность ситуации понимали все, кроме дамы. Она уже летела на метле в облаках  и тумане, готовая ко всему.  Как самый опытный и возрастной, химик Квач отправил всех в каюту, и завел  даму в ее выгородку, настроил душ, и вышел в раздевальню в ожидании тела.

В это время  Вован вызвал вестового — приборщика каюты, из своих  трюмачей, и дал команду за 30 минут привести в порядок костюм и белье гостьи.  Обалдевший только от одного вида этого самого белья,  приборщик помчался в прачечную.

Пока дама обмывалась, пребывая в клубах пара и облаке  воды, Зам разрешил себе налить стопарь и они выпили  ещё раз с Вованом за успех мероприятия.

Тут открылась дверь каюты и в нее буквально вплыла,  красивая и еще достаточно молодая, лет так сорока,  незнакомка, с улыбкой, напевая: «Ямщик  не гони лошадей!». Она была навеселе. Сзади неё, уже облаченный в черную  парадную тужурку с  орденами и медалями, белую рубашку и галстук, но еще пока в шортах, стоял радостный Квач.  Говорить он уже не  мог и только мычал.

Неожиданно гостья  произнесла: «Наливай, бля, Вован!», — и улыбнулась во весь рот.

… В каюте голоса раздавались  все громче. Смех становился все звонче,  обитатели нижних кают  коридора, кто не был вовлечен в ответственное мероприятие, открыли двери кают и слушали с завистью все, что позволяли слышать  легкие переборки  каюты № 7  трюмного Вована: «Очи черные» перемежались  с « Отвори потихоньку  калитку», «Утро туманное» сменялось «Барыней»… Концерт русского романса набирал обороты, и всем участникам  стало понятно, что  импровизированный вечер удался!

Вовану показалось, что прошли мгновения, после отправки вещей в стирку, как, вдруг раздался стук, и дверь каюты отворилась.

В проеме показался его  трюмач, с вешалкой в руках. На ней белело тонкое белье, и   блестел вычищенный и выглаженный костюм. Матрос улыбался  от полученного удовольствия!

Повисло тягостное молчание: то ли дама была не рада, то ли поражена быстрой реакцией моряков. Экспромт завершился, а с ним исчезла и легкость  общения без предубеждения.

- Надо бы закругляться, а то не ровен час «агент оо7» появиться, — промолвил с грустью Квач.

«К ночи», как говорят,   было сказано, и  он  появился,  мельком заглянув в створ коридора,   после чего тихо исчез…

Вован вел под руку даму, вдоль правого шкафута на корму, в район приема. Музыки слышно не было. Ют пустовал. Одинокие гости  еще ходили меж столов. Старпом в обнимку с послом сидели  и говорили о чем-то, каждый на своем родном наречии.

Корабельные офицеры отрывались у стойки бара, догоняя упущенное.

Прозрачный теплый вечер, насыщенный запахами и гомоном птиц уплыл за горизонт. Над палубой неожиданно опустился  темный занавес ночи.

Вован бережно, будто с трудом  приобретенную драгоценность, опустил   едва дышавшее тело… Очарование южной ночи сползло  с чернеющего небосклона, как брошенное платье с бра.

Длинный день завершился…

*   *   *

Прошла ночь, и наступило утро. С ним пришли «разборы полетов».

С утра Зама вызвали на «танцпол», в каюту  к НачПо эскадры.  НачПо эскадры —  по должности, а по призванию — барин, был не в духе. Пока он водил «му — му»  с  ответственными   работниками  дипломатического уровня, его   корабельный Зам был замечен, в компании  со строевыми  трюмным и химиком, в связях с дамой легкого          (а они все такие)  поведения, по докладу особиста. И где? В коридорах  и каютах, куда заводить иностранцев категорически запрещено.

Тут надо сказать, что Зам попал в оборот обстоятельств, в которые  обычно попадали его жертвы. Ирония в том, что  постулат «никто не застрахован от сумы и тюрьмы» подтвердился с надежностью взрывного механизма мин 1905 года.

На кону стояла служба, а значит и судьба Зама, давно перешедшего возрастной рубеж успешного по службе человека, и только  эта боевая служба давала возможность уйти на Камчатку и там добрать, необходимые для полной пенсии, годы выслуги.

«Особист, сука, обычно юлящий передо мной в повседневной обстановке, вложил меня? Ну, что ж, посмотрим!»,- бесился он на лобном месте.

Потом долго и обстоятельно доказывал НачПо, что если б  он – герой, не вмешался в события, то скандал привел к разрыву отношений с дружеской, по сути, страной европейского уровня. А при этом пострадали  бы  не только командование корабля, но в первую очередь он же — НачПо, Комэск и  другие лица Командования флота. Поэтому его падение грудью на амбразуру — это акт жертвенного отношения в ситуации к своему положению, как настоящего члена, да-да члена нашей общей  родной до поглощающей заботы — Партии!

Тут он пошел ва-банк, зная тонкости в восприятии текущего момента рабочими своего Ордена. «Я требую, -  вещал он, — или рассмотрения меня,  как члена партии на партийном собрании немедленно, или прекращение всех разговоров на эту тему».

Зам, при всем его мудизме, знал, что члены корабельной организации не отдадут его, говенного, но своего, на убой этим работникам пера и топора, еще более ненавистным, чем он. Потому он шантажировал Начпо с уверенностью  и горячностью Жанны Д, Арк.

Начпо – человек не глупый, но страстно желающий решить свои  проблемы за счет этой же, боевой службы, не хотел сдаваться.  Такое перетягивание каната продолжалось бы еще долго, если бы  оперативный походного штаба не доложил в ходе беседы о телеграмме Главкома ВМФ с благодарностью  командованию и экипажу корабля, за качественное решение задач визита  на государственном уровне.

С Главкомом ВМФ, Начпо  спорить   уже не хотелось,  и  беседа вяло сошла на тормозах к  своему финалу. Восприявший Судак,  выпрямив сутулую спину и выпятив свой не малый живот, полным, почти строевым шагом захромал на ют, к ежедневному  полю брани. Жизнь продолжалась — впереди была Камчатка!

К счастью остальных участников этих событий, все  окончательно разрешилось  после обеда. Этого лучшего   времени на флоте, примиряющего всех с трудной и опасной жизнью на воде.

К трапу БПК подкатил лимузин с флажком  Посла той самой страны,  и  его порученец, в ранге 2-го  или 3–его советника посольства, вынес большую корзину  подарков,  с признательным письмом благодарности от жены в адрес русских  офицеров.

Тут были и замысловатые бутылки для командования корабля, штаба и, персонально,  «агенту 007», которого все  за рубежом знали прекрасно, несмотря на все  его усилия маскировки.

Тут были  разные сигареты и блоки жвачки для офицеров, тут были и невиданные экзотические фрукты, для кают-компании  корабля.

Но более всего, все были поражены большой коробкой сигар, персонально в адрес              «лейтенанта Вована» от жены посла с благодарностью «за все».  Так и сказал советник: «Меня просили передать эту коробку лейтенанту Вовану с благодарностью «за все!».

Эта история едва не начала после этого раскручиваться снова, но вмешался адмирал-Комэска и мудро заметил: «Раз нашего члена экипажа  благодарят «за все», значит, не подвел и показал себя во всей красе. А это в нашей аскетичной жизни главное!».

После  этого  всех оставили в покое.

Так никто и никогда  не узнал, что же она  имела в виду. Оставшиеся еще четыре месяца боевой службы,  вечерами в каюте, Вован переодевшись в шлафрок, брал в руки гитару и, дымя  длинной сигарой, мечтательно брал аккорды, извлекая из нее странные и грустные звуки.

*   *   *

Прошли  долгие годы…

Уже не стало Квача — химика, почившего  на Морском кладбище Владивостока.

Вован, где-то бродит неустроенный, бездомный, по блестящим проспектам Петербурга.

Длинными вьюжными вечерами Камчатки, когда высота снежного покрова  достигает 2-го, а иногда и 3-его этажа домов офицерского состава,  на берегу бухты Завойко, наш знакомый Судак грустит. Он  мечтательно, закатив свои бесцветные, слезящиеся старческие глаза,  внушает своим собутыльникам и приговаривает  много  раз:  «Нимфа, какая нимфа, е — бть ее качель! Если б вы ее видАли!   Настоящая нимфа!»,- и все  зачарованно внимают и кивают ему в такт, хрустя квашеной капустой. Безоговорочно  веря «мореходу океанов  и морей».  А он, вглядываясь в прошлое, видит ее уже много лет и не может забыть!

«Какая нимфа,  какая нимфа, какая нимфа….»

http://sovet.info/

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

2 комментариев

  1. Прекрасные воспоминания. Жизненные. Только мина образца не 1905, а 1908 года.

  2. Прикольно, как говорит мой сын. Бывало и не такое. Верю. Успехов автору. Ловко описал пикантные сцены. Молоток.

Оставить свой комментарий