1.Мой друг – Николай Исаков 2. Величавое спокойствие и дума

Девочка с котёнком

На тряском, маленьком, четырехкрылом Ан-2 мы с моим другом Николаем Исаковым летели в Шарью – посёлок, расположенный в Костромской области. Сидим на узких деревянных скамейках, которые тянуться вдоль металлического  корпуса самолетика. Друг друга не слышим из за шума двигателя и яростного дребезжания корпуса, который, кажется, может вот-вот развалиться. А внизу через иллюминатор видна тайга – глухая, темная, необъятная. Мир для меня неведомый, тайный.

Потом долго шли пешком, потому, что в Лажборовицу можно приехать только на автобусе, делающем один рейс в день, или на попутном лесовозе. Дело шло к вечеру, автобус давно ушел, не ходили уже и лесовозы.

Путь пролегал по лесной земляной дороге, ее поверхность была черна и неровна. Мы углублялись в могучее существо тайги, и это существо На фото Николай Исаков ненавязчиво и испытующе оглядывало нас стволами и лицами своих молчаливых граждан. Николай тайге был хорошо знаком, потому что вырос и окончил школу в глубине ее царства, в затерянном таежном поселке, а сейчас вел меня, городского, впитавшего опыт жизни в каменных параллелепипедах, чуть оперившегося юнца, к себе домой. В этот самый поселок, чтобы открыть глаза, чтобы посвятить в мир естественного населения Земли, в мир деревьев и трав, в мир ненавязчивых сущностей, знающих свою вечность более дальней, чем знает себя вечность сиюминутных, суетных в блеске стекла,  исполинов искусственного камня.

Июньское утро. Русский север

Появился Николай в Магнитогорске внезапно, как внезапно может выпасть в мае месяце снег. Как и снег в мае, он дико выделялся на фоне наших индустриально выстроенных сознаний. Он ходил широко, открыто, не таясь, показываясь весь, в свободе и доверчивости движений, улыбке и смехе, непосредственном, какой можно встретить лишь у младенца, в своем говоре, так необычно и так вызывающе полным округленным «О». Он стоял широко во дворе дома 52/3 по ул. Ленина, раскинув ноги, широко взмахивая руками и закинув голову, громко, как в лесу кричал моё имя в окно моего пятого этажа, вызывая на улицу. Мы сблизились почти мгновенно, сразу и на много лет, как у меня никогда ни с кем не было. Дружба таинственна, как и любовь, может даже таинственней. Она совсем вне корысти, в ней нет той степени борьбы и противостояния как в любви, она забирает без пленения, а потому полна свободы. Мы с Николкой могли вместе проводить дни и ночи в разговорах, и в безмолвии. И безмолвие было интенсивнее разговоров. В нём не было одиночества и не было некоего препятствия сообщения, для преодоления которого требуются слова.

Из того, что притягивало к Николаю, была его совершенно немыслимая, открытая как без одежды, непосредственность. Голое существо души смотрело беззастенчиво природно, в глаза, и учило жить нарядно и непосредственно, без затей и игр непонимания. И так это было легко, просто и сказочно, говорить и реагировать вот так, напрямую. С такой прямизной перестали существовать привычно наработанные поводы для обид и околичностей, и прежние, казавшиеся прямыми, внутренние пути предстали чащобами, вдруг затребовавшими прозрачности. И было удивление:  – оказывается так можно, оказывается так нужно, и как это здорово.

Первый снег в горах. Урал

Между тем становилось всё темнее, а идти, похоже, ещё предстояло долго. От Николая я знал, что путь наш длиной пятнадцать километров. Он сказал мне это в Шарье, и хоть это число меня не обрадовало, всё же тогда я чувствовал себя гораздо веселее, чем сейчас, когда мысль о неизбежной ночёвке в темных лесных недрах становилась совсем реальной. К тому же холодало, а пустая дорога, на которой я так и не увидел ни одного живого транспортного средства, не говоря уже о лесовозе, подтверждала, что попутки не будет, добраться нам не на чем, и ночь придётся провести в лесу.

Просека. Русский север

Темнота наступала быстро, так что скоро верхушки высоких сосен грозили слиться с небом. Небо тускнело и как будто не собиралось выпускать наружу ночные светила, так нам сейчас нужные. Я не представлял себе как и где мы будем спать, но помалкивал, видя, что вся эта ситуация Николая никак не смущала. Заметив моё беспокойство, Николай кивнул в темноту леса на развилке дороги и сказал: «Славка, здесь где-то была будка, осталась от строителей дороги». Он достал из рюкзака фонарик, и мы вошли в лес. И правда, прошли метров двадцать, может тридцать, и между деревьями, в свете фонаря показалось дощатое строение, щедро крытое рубероидом, куски которого висели в местах разрывов, обнажая другой пласт рубероида. Дверь держалась на одной петле, и ржаво заскрипела при открывании. В будке стояли две деревянные скамьи, маленький столик, и к нашей радости оказалась чугунная буржуйка, трубой, выходящая в рубероидную стену. Она была очень кстати, потому как стало совсем холодно. Дров не оказалось, в углу лежали только два куцых обломка доски. Насобирав что-то поблизости от будки и оборвав куски висевшего рубероида, мы всё стащили в будку, и Николай затопил буржуйку.

Что-то из еды у нас оставалось, взятое в дорогу ещё в Магнитогорске и мы, не торопясь, за разговором поужинали. Потом устроились на ночлег, укутавшись в извлечённые из рюкзаков куртки.  Мы лежали на жестких деревянных скамьях, и изредка шепотом переговаривались. Скоро буржуйка потухла, и потолок избушки стал не виден, взгляд уходил в неограниченную тьму, которая теперь стала потолком Вселенной. А вокруг нашего убежища стояли стволы высоченных сосен как колонны храма, устремляя свой рост во вселенскую высь. Они что-то рассказывали нам о жизни в этой выси, тихо шелестя хвойно-пушистыми вершинами. Под этот шепот мы и уснули.

Сиреневое утро. Русский север

С тех пор прошло много лет. Николай, несмотря на занятость в жизни никогда не оставлял живопись. Почти каждый год он приезжал в свои таёжные места с этюдником, где обязательно писал. Писал он на Урале, на Севере, где жил какое-то время, писал и в Крыму, когда приезжал ко мне в гости и потом, когда приобрёл домик в глуши горного Крыма.

Величавое спокойствие и дума

В Магнитогорской квартире выставлен вернисаж Колиных картин. Они занимают всю стену и создают особую атмосферу. Мохнатые таежные сосны с длинно-высокими как корабельные мачты и округло мягкими, будто полированными стволами придают современному интерьеру первозданную живь и некоторую дремотность. Приковывает внимание картина в центре вернисажа. Первый взгляд приносит ассоциацию с картинами Шишкина, особенно эта картина «Утро в лесу».

Строганов бор. Лисички. Русский север

Здесь тоже сосновый лес, и что-то есть общее в колорите. Но нет, это не Шишкин. У Исакова лес тих и таинственен. Вверху лес высвечен клином света, но постепенно свет углубляется и затаивается, лес закрывается, он не показывает себя полностью, но за освещенной поляной, в глуши, внимательный зритель вдруг угадывает фигуру старика ведуна. Он с длинной бородой и в руке посох.     Картина «Таежная быль. Русский север»

Начинаешь в него всматриваться – нет, почудилось, нет старика, это ствол деревца.  Действительно ствол, но ведь старик был, точно был. И уже уверен, что старик действительно стоит, спрятался в древесной тени, смотрит на тебя, и чувствуешь его взгляд, и опять заново его видишь.

Живопись Николая на сегодня редка, вернее очень редка именно такая живопись. В ней преобладает лесной пейзаж с очень бережным отношением к натуре. Николай говорит, что хочет постигать Творение как оно есть, чтобы эгоизм человека не перевешивал многоцветья и разнообразия настроений мира природы, её могучую, но тонкую, зыбкую и постоянно меняющуюся материю. Его можно назвать живописцем настроений. Он чутко ловит эти настроения в пейзаже, и очарованый каким то движением воздуха, мимолетным предзакатным положением солнца, или задумчивым освещением от едва набежавшего облака, может за десять минут набросать этюд, поймать, пока это состояние ещё не ушло из пространства. Его творчество выгодно отличается от живописи рационально выстроенной, интеллектуально мастеровитой и виртуозно сухой.

Родом из детства. Мещеры

Она тоже бывает хороша, но когда её много, явно в обществе обозначился дефицит сердца. Николай Исаков пишет сердцем, он из ископаемых, из тех, кто редок, а потому необходим. Его холсты то тихи, глубоки и скупы, а то разражаются вихрем многоцветья, которого и не подозреваешь в природе. Таковы одни из его последних работ «Первый снег в горах», «Сиреневое утро» и  крымские пейзажи. Разнообразие цветов кажется невероятным, но цвета не пестрят, не кричат разнообразно каждый за себя, а каким то чудом сливаются в общую думу, в некую философию цвета. Есть и вторая философия, которая властвует в картинах Николая. Это – философия неба.

Крымские горы.

Даже если оно едва видно сквозь сосновую чащу, к небу особое внимание, оно всегда разное, индивидуально в каждой картине, и всегда едино, вездесущее и непостижимое. Оно закатно-красное, восходящее в прозрачно- золотистое («Отче»), спокойно-подвижное как время, смотрящее в зеркало воды («Сиреневый утро»), могуче-тревожное («Зимник»), ликующее, будто пытающееся развеселить землю («Первый снег в горах»). И неизбежно во всех работах, даже в тревожных, внутренне всегда присутствует величавое спокойствие и дума.

Истоки Бельбека. Крым

Об авторе: Вячеслав Беспалов:
Литературовед, прозаик. Член союза писателей России. Живет в Балаклаве.
Другие публикации автора:
Автор: Вячеслав Беспалов

4 комментариев

  1. Мастер, ничего не скажшь!Спасибо!

  2. Чувствуется русский характер художника. Понимание темы.Пейзаж — штука тонкая. Мало кто способен сейчас писать пейзаж.Больше выдумки на тему природы.А тут чувствуется мощь.Здорово!

  3. Хорошо написано. Тепло.Я тоже любитель живописи. Хорошие картины пишет Николай. Редкое дарование.Крымские пейзажи впечатляют. Сложные рельефы, потрясающая гамма цветов. Выдержаны планы. Молодец!

  4. Спасибо Вячеслав за прекрасную статью и за то, что открыли лично для меня Николая. Замечательные картины, а если учесть, что северные пейзажи это моя малая Родина, спасибо вдвойне. А с «Девочкой с котёнком» учились вместе и поддерживаем отношения, а вот не знал и приятно удивлён. Огромная благодарность Николаю за его работы, за его подвижничество по АНКПО «СПАС».

Оставить свой комментарий