Обломок 52.Тревожные дни августа 1991 года.

Воспоминания очевидца августовских событий 1991. Глава («осколок») из книги «Фантом столетия» (М., 2002). Автор — Николай Димчевский (1926-2002). Философ, писатель, поэт.

Обломок 52

Тревожные дни августа 1991 года.

Получилось так, что 19 августа мне пришлось с первым поездом метро ехать на Казанский вокзал – встречать жену. День, казалось, не сулил ничего особенного. В транспортной толчее краем уха услышались кем-то брошенные слова о «смещении Горбачёва». Слова эти нисколько не задели – подумалось, что его сняли с генерального секретарства…Партийные дела тогда уже мало заботили. Сняли, так сняли. Велика важность.

Но добравшись до дома, и включив радио, понял, что события разворачиваются не шутейные. Передавали «Указ вице-президента СССР. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР на основании статьи 127-7 Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года. Вице-президент СССР Г. И. Янаев. 18 августа 1991 года». Охватило тоскливое предчувствие вновь наваливающейся серости, безликости, осточертевшей бездарности, вновь захватывающих нас и подчиняющих всех и каждого своей мертвящей власти.

Одутловатые, мятые лица, увалистые фигуры, напоминающие пыльные мешки с картошкой, отсутствие хоть какой-то яркой метки в уголке мешка… Да ещё это выскочившее словечко, обозначающее новую-старую власть – «ГеКаЧеПе» – будто ржавой тяпкой скребанули по заскорузлой грядке…

В 11 утра поехал в центр города. Вышел из метро на станции «Маяковская» и первое, что увидел – катившие вдоль Тверской посередине улицы шесть БМП. На передней машине сидели двое молодых людей в белых рубашках. Один из них держал в поднятых руках скручивающийся лист ватмана, на котором черной тушью выведены слова в защиту Ельцина, пониже – призыв к забастовке и в конце — о предстоящем в полдень митинге на Манежной площади. Из люков выглядывали солдаты в шлемах танкистов, но оружия не видно.

Милиция перекрыла движение транспорта к центру. Оттуда всё катилось, как обычно, а туда не проходила ни одна машина.

На Пушкинской площади около «Московских новостей», как всегда толпятся доморощенные политики, обсуждающие главное событие. Преобладают голоса, осуждающие переворот.

В подземном переходе удивляет отсутствие продавцов газет. Из всего обычного разношёрстого набора нынче одиноко топчутся только двое – прыщеватый парень, предлагающий «СПИД-инфо»,

украшенный задом полуголой девки, и бородатый с листками анархистской газетки.

Выйдя из тоннеля, вижу странную сценку. Со стороны «Макдоналдса» подходил к переходу человек лет пятидесяти в сером костюме с чёрным кейсом. К нему подбежал спортивного вида парень. Человек уже ступил на первые ступеньки, когда парень схватил его под локоть, силой вытащил назад на улицу и повёл в сторону бульвара. Человек с кейсом громко крикнул на всю площадь: «Меня арестовало КГБ! Граждане, будьте свидетелями!».

Что случилось? Почему? Не понятно.

По привычке я не мог не заглянуть в елисеевский гастроном. Там сплошной клубок очередей ко всем прилавкам. Духота, спёртость перегретого воздуха, верней, того, что осталось от воздуха… «Давали» мясо. Понятно.

У Моссовета тишина и белюдье.

Перешёл улицу около Центрального телеграфа, и пошёл в сторону гостиницы «Интурист». Впереди виднелась большая толпа, запрудившая улицу и часть Манежной площади.

В это время открыли движение машин по Тверской, и их поток разъединил толпу на две части – одна между гостиницей «Москва» и домом Совета Министров, другая – около «Интуриста».

Всё действо разворачивалось на первой. Там стояло несколько БМП, облепленных людьми. Кто-то говорил, взобравшись на башню, но отсюда плохо слышно. Там же высился большой жёлтый кран с выдвигающейся стрелой. Стрела дрогнула и стала подниматься. В корзине на её конце – трое парней. У одного в руках лист непослушного ватмана, который норовит свернуться в трубку, и парень борется с ним, чтоб все прочитали чёрные буквы слов, защищающих Ельцина. Это тот же самый лист, что я видел на БМП, ещё едва выйдя из метро…

Передвинувшись поближе к углу гостиницы «Москва», замечаю, что тут лучше слышно ораторов, взбирающихся на броню. Все клянут ГКЧП, перечисляют членов вновьявленного комитета и собравшиеся дружно их поддерживают криками: «Под суд!». Кто-то после выкрика очередной фамилии коротко поясняет: «Шизофреник!», «Вор — нас обчистил!», «Солдафон!», «Шут гороховый!»…

Машины от Манежной и с Тверской идут мимо музея Ленина, и перейти площадь здесь невозможно – так густ поток. Пришлось обойти гостиницу. По пути заглянул в «Кулинарию» на углу «Москвы» (ныне там ювелирная торговля). Поразительно – совсем нет покупателей, а на прилавке – варёное мясо… (видно, только что «выкинули»). Купил самый большой кусок впрок. Теперь каждый такой пустяк воспринимался как последнее везение, которое ниспослано Провидением. Когда продавщица взвешивала, за окном раздался резкий звук сирены. Выйдя на улицу, я увидел с десяток крытых грузовиков набитых омоновцами в серых касках, двигавшихся на Красную площадь.

20 августа 1991 года.

К вечеру, в половине шестого, поехал на метро в центр города. Когда поезд выскочил на мост через реку между «Коломенской» и «Автозаводской», кто-то громко сказал: «Глядите! Танки!».

Все повернулись к окнам. Справа от метромоста на проезжей части стояли три танка с расчехлёнными пушками. Около них толпились прохожие.

Вышел на станции «Площадь революции». Первое, что бросилось в глаза – проезд на Манежную площадь перекрыт. От угла гостиницы «Москва» до Исторического музея стенкой встали около десятка БМП. Даже мне, «рядовому необученному», видно, что машины не приготовлены «к бою».

Солдаты, совсем безусые мальчишки, со значками «Гвардия» мирно беседуют с обступившими их людьми. На броне машин лежат цветки. На углу гостиницы «Москва» прохаживаются солдаты с автоматами на груди.

Иностранцы, которых сразу отличаешь в толпе, взахлёб фотографируют происходящее, заправляют новую плёнку, снова снимают, громко переговариваясь между собой. Не мало и наших фотолюбителей, щёлкающих старыми аппаратиками исторические сценки на память.

Обошёл гостиницу, и увидел, что проспект между «Москвой» и зданием Совета Министров перегорожен БМП с солдатами на броне. Однако, между грозными машинами есть довольно широкие проходы, и люди свободно между ними передвигаются. Я тоже беспрепятственно миновал это заграждение и увидел, что вдоль фасада Совмина стоит с десяток танков с расчехлёнными орудиями. Танки, несмотря на грозный вид, превращены в подобия площадок для отдыха. Рядом с солдатами на броне сидят мальчишки, молодые люди, раздаётся и девичий смех.

Тверская тоже перегорожена. От угла гостиницы «Москва» до закрытого лесами «Националя», который ремонтируют, цепью выстроились БМП, около которых кипит толпа. Там виднеется и зелёный фургон со спаренными динамиками на крыше. Из динамиков жестяный голос зачитывает «Обращение к советскому народу», составленное членами ГКЧП. Каждый абзац толпа встречает свистом и недовольным рёвом, заглушающим мощный динамик. Видимо, читавший понял, что старания его напрасны, и обратился к присутствующим напрямую от себя: «Товарищи! Неужели вы хотите возрождения буржуазии и эксплуатации?!».

В ответ свист, рёв и крики: «Хунту – под суд!». «Янаев –позор!» «Павлов – позор!» «Бакланов — позор!». И дружно подхватили:

Ель-цин! Ель-цин! Ель-цин!

Над входом в подземный переход со стороны «Националя» на время ремонта сделан защитный козырёк из досок и жести. Козырёк густо улепили зрители и он не выдержав тяжести, затрещал. Люди

спешно попрыгали на тротуар.

Здесь впервые услышалось словечко «хунта» применительно к нашим «гекачепистам». Довольно странно было читать расклеенные на стенах домов листки. Один листок содержал указ Ельцина об аресте членов ГКЧП, а рядом красовался указ ГКЧП об аресте Ельцина…

В проезде МХАТ – БМП с солдатами.

Пушкинская улица тоже перегорожена этими машинами, возле которых стоят солдаты, поэтому автомобили сворачивают налево к Тверской по переулку, что напротив Моссовета.

Около ресторана «Арагви» нелепо и неуместно толчётся горстка нарядно одетых людей вокруг белой голубки-невесты и жениха в грачино-чёрном костюме. Нашли время для свадьбы…А может быть в этом истина…

Около памятника князю Долгорукому и у ворот Моссовета — небольшие группки людей. Что-то читают и обсуждают. Подхожу поближе. В нескольких местах раздают листовки, которые быстро разбирают и присоединяются к обсуждающим.

Обхожу раздающих, и набираю три листовки:

«Всем, всем, всем. Координационный Совет Движения «Демократическая Россия» сообщает, что группа высокопоставленных заговорщиков, отстранив от власти Горбачёва, а также Ельцина и законные власти по всей стране, совершила попытку военного переворота, назвав его «временным чрезвычайным положением»…

Вторая листовка – ксерокопия указа на бланке Президента Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. «В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю: 1.Считать объявление Комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся ничем иным как государственным преступлением…» Всего три пункта. Внизу страницы: «Москва, Кремль «19 августа 1991 года» и от руки приписка: «12 час. 10 мин».

Третий листок – ксерокопия обращения Ельцина, Руцкого, Силаева, Хасбулатова к Председателю Верховного Совета СССР тов. Лукьянову. Пробегаю глазами десять пунктов (каждый по 3 — 4 строки). Организовать встречу с президентом СССР Горбачёвым. К встрече привлечь Янаева… Провести медицинское освидетельствование Горбачёва… Немедленно отменить все ограничения на деятельность российских средств массовой информации…Отменить действие чрезвычайного положения… Отвести войска в места их постоянной дислокации… Прекратить угрозы в адрес российского руководства… Объявить о роспуске незаконно созданного ГКЧП…

Движение транспорта в центре перекрыто, и горожане ходят по Тверской, как вздумается, лишь иногда промелькнёт одинокий заблудившийся автомобиль. Два парня на роликовых коньках наслаждаются свободой передвижения – гоняют вдоль улицы залихватскими зигзагами.

На Пушкинской площади троллейбусы и машины продолжают обычный бег вдоль бульваров.

В попавшейся на пути «Кулинарии» — совершенно пустые прилавки, но один приманил одиноко лежавшим куском шпига. Вялая продавщица нехотя поднялась, бросила шпиг на весы. «Кило сто. Будете брать? Больше ничего нет. Вчера были утки и шашлык…»

Вернулся домой не с пустыми руками. Может быть последняя покупка. Ждётся голод, холод, прозябание…

Во дворе нашего дома на Ореховом бульваре с утра до пяти вечера стоял пустой армейский фургон с солдатом-шофёром в кабине, который весь день проспал на сиденье.

21 августа 1991 года.

После полудня поехал до «Киевской». Выбрался на Кутузовский проспект. Первым на глаза попался большой фургон телевидения, от которого кабели чёрными змеями тянулись к мосту. Пошёл вдоль них, и вскоре увидел совершенно немыслимую картину.

Поперёк въезда на Калининский мост, перекрыв проспект, в несколько рядов стоят грузовики-самосвалы; за ними почти впритык друг к другу – троллейбусы со спущенными задними колёсами, и уже перед самым мостом – несколько танков (три или четыре).

Несмотря на столь грозное заграждение, народ валом валит по проспекту. Пролезаю в узкий проход между танками. Сначала покалывает некоторая опаска, но она испаряется, едва броня остается за спиной. Выхожу на мост, забитый любопытствующими.

Народ скапливается у другого конца моста, там, где здание Верховного Совета РСФСР (сегодня впервые слышу, что его стали называть «Белым домом»). Отсюда, издали, видно, что на лестнице, ведущей ко входу громоздится баррикада из ржавых труб, арматуры ещё чего-то железного и колючего. Над ней трепещет непривычный для глаза бело-сине-алый флаг. На Москве реке перед Домом стоят три больших буксира, две тяжёлых баржи и один катер. Этот конец моста тоже перегорожен тремя большими (с «гармошкой» посерёдке) троллейбусами к которым присоседился тяжёлый трактор.

Проезд под мостом перегорожен огромными вентилями от трубопровода и множеством металлических коробок.

Слева от моста, где выезд к «Белому дому», громоздится баррикада из арматурного железа и решёток, выдранных со здешних газонов.

Перед баррикадой – три танка и танкетка, украшенные трёхцветными флажками и цветами. На броне рядом с танкистами расселись мальчишки, пареньки и девушки.

На мосту перед баррикадой настоящая толчея. Походив тут и приглядевшись, замечаешь, что троллейбусы не только перегораживают проезд, но служат и другую службу. В том, что приткнулся к ограде моста слева, устроено нечто вроде кафе, а в троллейбусе рядом с ним – медицинская часть. Из распахнутой двери «кафе» парень в стройотрядовской форме непрерывно раздаёт всем желающим пластмассовые стаканчики с чёрным кофе и бутерброды. Всё это, конечно, бесплатно.

Неподалёку от меня женщина средних лет подаёт другому парню в окно с выдавленным стеклом два больших пакета: «Молодой человек, вот, пожалуйста, здесь бутерброды, а тут пирожные. Кушайте на здоровье.»

Парень, который на раздаче, тут же кричит: «Кто хочет

пирожных? Свежие! Налетай!». Громко благодарит женщину, она уходит, но вскоре возвращается: «Молодой человек, совершенно забыла – у меня ж для вас китайский чай.» И протягивает пачку.

Местные жители постоянно несут сюда съестное – кто что

может.

На крыше троллейбуса устало сидят, полулежат, опёршись на локоть и лежат парни, проведшие тут всю ночь. Пьют кофе, тихонько беседуют, смотрят вокруг с высоты своего положения.

К ним лезут фотографы, щёлкают аппаратами. Иностранец-телевизионщик снял сценку раздачи еды и полез на крышу запечатлеть колоритную компанию.

Всю ночь и утром ещё не утихал проливной дождь. Лишь сейчас небо посветлело.

Перебравшись через баррикаду, я вышел к  «Белому дому». Газоны вытоптаны – вместо них болотистое месиво. Справа, среди деревьев виднеются навесы из полиэтилена, натянутые как палатки.

Изредка из них показываются защитники Дома, которые провели здесь всю ночь. К счастью, «гекачеписты» не решились пойти на штурм…

На  лестнице, ведущей ко входу в Дом нагромождена впечатляющая баррикада, которую видел ещё с моста. Здесь переплетение самого разного ржавого железа выглядит угрожающе и кажется неприступным. С правой стороны баррикады, укрытая плёнкой и навесами из всякой всячины, видна аппаратура радиостанции. Говорят, отсюда ночью вещало «Эхо Москвы». (Всё телевидение и радио было в руках хунты).

Над «Белым Домом» висит в воздухе большой аэростат с российским триколором.

На вершине баррикады непрерывно машут таким же флагом.

Внизу, вдоль начальных ступеней лестницы, вытянулась цепь из стоящих плечом к плечу парней, которые никого не пропускают к лестнице. Все они безоружны, у некоторых – сумки с противогазами.

Вход на лестницу перегораживают ещё и несколько грузовиков.

По растолчённым в грязь газонам спускаюсь к реке. Там на одном из буксиров слышится громкоговоритель, передающий выступления с сессии Верховного Совета. Собравшиеся сообщают друг другу, что кто-то собирается лететь в Крым за президентом Горбачёвым. Тут же соседний голос бросает новость, что хунта в полном составе вылетела на самолете то ли в Киргизию, то ли за границу…

Мужчина в кожаной куртке слушает портативный приёмник, прижимая его к уху, и говорит окружающим, что сессию стало передавать центральное радио. Все облегченно вздыхают – значит, начались перемены в лучшую сторону…

На рубке буксира виден большой лист ватмана с надписью красной тушью: «ФЛОТ ЗА ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ».

Один из столбов на набережной со всех сторон уклеен листами бумаги, на которых от руки написаны сообщения №1, №2, №3…

Запомнилось сообщение о том, что Крючков собирается в 13 часов придти на заседание Верховного Совета и хочет вместе с Ельциным лететь к Горбачёву в Крым…

Около лестницы остановился фургончик, из которого выскочил шофёр, достал лоток с душистой сдобой, поднёс к стоявшим поодаль людям: «Кто желает?.. Горячие – только из печки.»

Неподалёку на броне БМП устроено подобие стола – бутерброды, термосы. Шофёр подошёл, протянул свой лоток девушке, потом принёс второй. Защитники Дома неторопливо разбирают аппетитное подношение.

Парень сидит на парапете и спит, уткнувшись локтями в колени.

Охватывает радостное чувство огромной дружной семьи, собравшейся тут, семьи, только что пережившей смертельную опасность, и вышедшей в новые благополучные времена. И так хорошо на душе, что влажнеют глаза и всё плывет в радужной дымке.

Молодой человек везёт никелированную коляску, в ней сидит безногий «афганец», который выбирает место, и просит друга сфотографировать его то на фоне баррикады, то у реки, и вот теперь рядом с этой «столовой».

Вдоль лестницы медленно, раздумывая о чём-то своём, и не обращая внимания на окружающее, проходит юноша. Мягкая шляпа, очки в тонкой оправе, редкая бородка, дорогой костюм, зонтик-трость. Бледный книжник, оживший портрет Надсона…

За деревьями, яростно трещит костёр. Две девушки в стройотрядовских куртках помешивают похлёбку в чёрном котелке.

Под мостом ещё одна баррикада из арматуры и грузовиков. Там тоже горит костёр и греется котелок. Замечаю довольно много пустых бутылок от крепких напитков, в том числе и с иностранными этикетками. Говорят, нынче ночью во время дождя американцы кормили защитников Дома.

Через баррикаду проход закрыт, но когда парень с девушкой попросили пропустить их, чтоб сократить путь к «Белому Дому»,

им разрешили перелезть через прутья возле одного из грузовиков.

Многие защитники Дома одеты в фантастические костюмы, придуманные и скроенные в эту дождливую ночь. В куске толстого полиэтилена вырезана дырка для головы; плечи получаются метровой ширины, над ними торчит маленькая головка, руки спрятаны под плёнкой, это сооружение перетянуто у пояса верёвкой. Они похожи на огромных белых крабов. Их движения замедлены, они усталы, неторопливо, коротко переговариваются, закусывают, сидя у костра, задумчиво покуривают…

Через баррикаду перебираюсь на проезжую часть улицы возле угла здания СЭВ. Там стоят танки, украшенные трёхцветными флажками и цветами. Собравшиеся беседуют с танкистами, фотографируются на память. Много иностранцев.

Напротив СЭВа, в том месте, где подземный переход – тоже баррикада. Перелезаем через навороченные тут прутья и железяки и оказываемся около двух милицейских фургонов. Сквозь забранные решёткой окна видны блюстители порядка, которые на волю не выходят, чего-то ждут у себя взаперти.

Кто-то из перелезших через баррикаду спрашивает: «Это наши или нет?» Ему весело отвечают: «Если нас не бьют, значит, наши».

На улице Чайковского подземный проезд напротив посольства США перегорожен баррикадой. Ночью было сообщение по радио коменданта Москвы Калинина, что где-то здесь «хулиганствующие элементы в состоянии опьянения открыли огонь по войскам».

Американское посольство отгорожено от улицы бетонными блоками. Перед фасадом стоит гигантский кран «Krupp» со стрелой, поднятой выше здания, которое выглядит нежилым, благодаря пыльным окнам и мусору. Несмотря ни на что, около посольства выстроилась небольшая очередь за визами… Из двери выходит улыбающийся, счастливый  папаша в сопровождении жены и двух ребятишек, он размахивает только что оформленными бумагами и громко рассуждает об отлёте в Нью-Йорк…

На баррикаде в кузовах встроенных в неё грузовиков парни размахивают флагами, возбуждённо кричат что-то. Запомнился чёрный флаг с надписью белыми буквами: «Анархия – мать порядка». И метнувшийся над толпой голос: «Наше оружие – наша беззащитность!» «Мы вооружены только своей беззащитностью!»

Движение транспорта перекрыто, поэтому иду посредине Садового кольца. На углу с улицей Воровского на цоколе дома лежит букетик цветов и приклеена бумажка с надписью от руки, что здесь нынче ночью погибли люди…

Вечером по телевидению прошло сообщение, что путч провалился. И тут же добавлено, что не исключается последняя ночная атака на «Белый Дом». Всех, кто сможет, приглашали подежурить ночь около Дома.

22 августа 1991 года.

Утром отправился к «Белому Дому». Я был уверен, что картина будет вчерашняя – даже танки, которые охраняли Дом, останутся на прежних местах…

Вышел на Кутузовский проспект неподалёку от Калининского моста, увидел фургон телевидения, и решил, что так оно и есть…

Но баррикады из самосвалов, троллейбусов и танков уже не было.

Всё разобрали и увезли. Поливальные машины мыли мост. Буксиры и баржи  тоже исчезли с реки. Только под мостом ещё виднелись остатки недавнего заграждения. Лишь на середине лестницы у Дома баррикада сохранилась почти полностью. Там стояли два парня (один в пластмассовой каске) и картинно помахивали трёхцветным флагом. Но скорей всего, картинности тут и не было –

просто они ещё не вынырнули из мощной волны Истории, которая только что тут прокатилась и всех за собой увлекла.

Раскрыв фотоаппарат, я попросил сфотографировать меня на фоне происходящего. Понимал, что с моей стороны это рисовка, но не мог себе в этом отказать. Это было не по праву, а по желанию.

Потом мы обогнули «Белый Дом» с левой стороны по фасаду. Там, у левого крыла здания был бивак защитников. Тенты из плёнки, доски вместо скамеек, горел костёр, в котелке кипело варево. Видно, что здесь прижились, и продолжают начавшуюся необычную для города полевую жизнь, ловят и впивают её последние часы.

Между тем сюда доносились гул и слова начавшегося неподалёку митинга Победителей. За «Белым Домом» оказалась площадь, о существовании которой я никогда не подозревал – это был своего рода задний двор. Он оказался заполненным тысячами людей. Вдоль фронтона здания протянуто бело-сине-алое полотнище неимоверной длины. На террасе, охватывающей дом – сотни людей. В её середине установили микрофон, к которому подходят герои нынешних событий. Выступал Ельцин, сказавший, что отныне это место будет называться Площадью Свободной России. Потом дали слово сержанту танка, перешедшего на сторону народа.

Над толпой плотно втиснувшихся на площадь людей вьются флаги и флажки (среди них многие видятся впервые и неизвестно что обозначают – например, большое розовое знамя с белым крестом…). По краям площади видны следы ночной страды защитников – угли погасших костров, погнутая миска, алюминиевая ложка, пустые консервные банки.

Выбирая место, откуда лучше слышно выступающих, прохожу через парк имени Павлика Морозова. Он целиком превращён в бивак защитников Дома. Повсюду плёночные тенты, зелёные туристические палатки. Под деревьями у костра сидят студенты. Рядом с ними – палатка, к которой пришпилен белый лоскут с буквами «МГУ». Они ещё переживают ушедшую ночь, и не видят ничего вокруг, не слышат доносящихся сюда слов митинга…

А там, на Площади Свободной России, объявляют выступление Шеварнадзе, потом выступление представителя Франции.

Выбираю местечко на склоне. Пониже навалена арматура и мусорные баки. Вероятно, начинали строить заграждение…

После каждого выступления (почти всегда очень короткого) все собравшиеся на площади дружно аплодируют. Один из участников нашего митинга стоит на крышке пустого мусорного бака, и вместо хлопков в ладоши начинает прыгать. Бак отзывается оглушительным грохотом. Восторженный человек так увлекается, что мешает слушать следующее выступление. Его просят не шуметь, но он не может сдержать чувств.

После завершения митинга, объявили о дальнейших намерениях: шествие по Калининскому проспекту на Красную площадь, оттуда — к зданию ЦК КПСС, а затем к дому КГБ на Дзержинской площади. В завершение намечался митинг на Красной площади.

Плотная масса народа двинулась к площади Восстания. Незнакомых друг с другом людей объединяло общее чувство облегчения после страшной угрозы возвращения тяжёлого, неизбывного страха, слежки, гибели ни в чём не повинных родных, близких, знакомых – всего ужаса в котором провели всю жизнь.

Как жутко и безнадежно было в минувшие дни девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого августа! Каждую ночь ждалось, что придут «брать» без вины, без объяснений. Как это делалось в предыдущие десятки лет. Но уже укрепилась мысль, подсказанная Александром Исаевичем – приготовь что-то, чем встретишь незваного ночного «гостя» — ката и татя. Что-нибудь потяжелее, поострее, чтоб появилась вина…

И всё это миновало, провалилось в тёмную яму истории, в чёрный короб времени.

Так тогда верилось, так думалось, так хотелось видеть вершащееся.

Мощный людской поток затопил Красную площадь, свернул на улицу Куйбышева (Ильинка), вылился на Старую площадь к серому зданию с золотыми буквами на фронтоне: «Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза». У главного подъезда, который всегда охраняли богатырского вида молодые гебешники, сейчас – никого. Странно и весело видеть этот дом без охраны. За эти дни сместились тяжеленные пласты времени, лопнули и развалились гранитные глыбы, давившие всё вокруг.

Кто-то прислонил к двери подъезда большой картон с карикатурой. С левой стороны изображен Ельцин, который ставит огромную клизму спустившему штаны Язову со стоящими в очереди Янаевым, Пуго и остальной бражкой. С правой стороны – Горбачёв, летящий от удара сапог, где на подмётках написано: «Россия», «Прибалтика».

Собравшиеся перекрыли проезд и дружно скандируют: «До-лой КПСС! До-лой КПСС!».

Нам, вечно молчавшим и дрожавшим, и страшновато, и весело, и словно бы впервые задышали свежим воздухом.

Возле входа, на проезжей части улицы стояли секции железных заградительных решёток. Парни из только что пришедшей толпы стали растаскивать их, расчищая проходы для людей. Пожилой милиционер, оказавшийся неподалёку, пытался что-то возразить, но махнул рукой – мол, поступайте, как знаете.

Подъехали два милицейских фургона и остановились неподалёку, но из них никто не вышел. Видимо, сочли, что нет повода. А вокруг разворачивались такие поводы, за которые совсем недавно всех собравшихся загнали бы… известно куда.

К дверям главного подъезда прилепили белый лист, клянущий КПСС (буквы СС были заменены двумя молниями). Со всех сторон слышны такие «здравицы», которые два дня назад и придумать не могли. Вновь и вновь подхватывали сотнями глоток: «Долой КПСС! Палачи!»…(Через десять лет, один из гекачепистов сожалел, что не

пролили тогда «малую кровь»…Слова истинного палача.)

Само собой зародилось и выплеснулось решение: «На Лубянку!»

Лавина людей отхлынула от серых зданий Старой площади и вал покатил мимо Политехнического музея.

Когда подходили к памятнику Дзержинскому, чёрной палицей воткнутому в площадь, ещё издали заметили, что полированный цоколь усыпан букетами цветов…(Видно, этой ночью попрятавшиеся нынче палачи напоследок почтили железного Феликса.)

Взобравшийся на гранит парень, неизвестно как держащийся на скользком подножии, стал хватать букеты, бить ими о медный барабан памятника и сбрасывать на землю.

Второй парень умудрился по бронзовой лепнине, изображающей лавровый венок оплетающий меч, подняться по цоколю и укрепить под мечом белый лист с чёрными буквами: «Хунте – хана!».

Не иначе как альпинисты сумели забраться по отвесной поверхности и белой краской написать на подножии: «ПАЛАЧИ»,

а потом заляпали подножие чёрной скульптуры красной краской как кровью.

В окружившей памятник толпе много стариков и пожилых людей.

Пронзительно разорвали гул толпы крики женщин: «Палачи! Мучители! Будьте прокляты!»

Стоявший рядом старик, ни к кому не обращаясь, сам себе говорит, повернувшись к дому КГБ: «Тут в машине записано всё о каждом из нас. Всё записано. Мы тут стоим, а машина каждого пишет…»

В одном из окон на верхнем этаже приоткрывается занавеска, кто-то выглядывает в щёлку и тут же скрывается. И это незначительное движение в страшном доме замечено толпой, и вызывает бурю. «Палачи! Убийцы! Мерзавцы! Людоеды!» – Истерически завопили пожилые женщины, впервые за все годы открыто выказывая отношение к этому жуткому месту.

Ночью здесь продолжала бушевать толпа. Помнится, как подогнали краны и в лучах прожекторов чёрный идол повис на петле, захлёстнутой через шею. Стена ужасающего здания на миг приняла тень повешенного, и впервые стал явен истинный символ этого мертвецкого ордена, истребившего лучших людей нашей земли, положившего начало всеобщей гибели.

За этой стеной пытали мою подругу юности, отсюда бросили в ссылку дядю Митю, здесь расстреляли в тридцать девятом дядю Володю, инженера-путейца, двоюродного брата великого композитора Игоря Стравинского. Я хорошо помню времена, когда к этой стене не позволяли приближаться – вдоль неё зимой и летом, ночью и днём ходили часовые с винтовками наперевес…

И вот впервые за тяжелейшие десятилетия все почувствовали, как могильная глыба Лубянки утратила свою пугающую силу.

23 августа 1991 года.

После полудня поехал на «Дзержинскую».

Странно и страшно выглядит пустой цоколь памятника посреди площади. Он весь заляпан красной краской и надписями.

Народ толпится около стен чудовищной надолбы дома КГБ. Вчера и он понизу был вдоль и поперёк густо испещрён надписями, наклейками. За ночь служители этого заведения со всей тщательностью отмыли и оттёрли его. Лишь на стекле дверей видны клочки бумаги, не поддавшейся скребкам да виднеется свежий квадрат на стене, с которой вчера сбили мемориальную доску.

Через дорогу громоздится чёрный утёс нового здания, построенного совсем недавно. В памяти ещё живо всплывает миг, когда мне удалось через открытые ворота, в которые въезжали самосвалы, заглянуть на развёрнувшуюся стройку этого второго монстра. Тогда ещё только рыли котлован под фундамент. Глазам открылось неожиданное и потрясающее зрелище. Котлован был похож на жерло вулкана или на грандиозную траншею к центру земли. В глубине его тяжёлые машины выглядели игрушечными, а люди терялись вовсе. Наверное, этажей двадцать вглубь земли… Вот уж где понагородят застенков для пыток, наворотят тюрем и дьявольских казематов… И никто не услышит, как там ни кричи, кого ни зови на помощь… Удобное гнездилище для расстрелов и пыточных издевательств…

Теперь это здание по высоте равное главному корпусу, дополняет его необходимой кубатурой. К нему отнеслись не так рьяно, как к главной палаческой штаб-квартире. Следов от надписей и бумаги почти не видно. Зато у главного входа четко видна большая свастика, которую вчера выскребли по черному граниту победитовым резцом, и стереть её невозможно.

В отличие от вчерашнего дня, сегодня в палаческой конторе полным ходом идет работа. В мрачных амбразурах окон за занавесками, несмотря на день, видны огни ламп. Вот из входа, ныне украшенного свастикой, появился молодой чекист в белой рубашке и вполне буднично пошел в гастроном, что через дорогу. А ведь вчера лишь один храбрец решился выглянуть из-за шторки… И весь дом казался нежилым.

В толпе, вновь собравшейся у этих зданий, слышны разговоры о  нынешних событиях, о роли гебе и гебешников в нашей жизни, но уже нет криков, нет скандирования, нет надрыва звучавшего вчера. Ко всему привыкаем… И очень быстро.

Через площадь потоком дуют машины. Вдоль фасада магазина «Детский мир» – сплошной рынок, и базарная грязь на асфальте. Торговцев ещё называют «спекулянтами», но их никто не разгоняет,  у них есть всё, чего нет в магазинах. Вот, например, в престижном гастрономе КГБ сегодня нет ничего спиртного, а тут можно, хоть и втридорога найти всё – от водки до шампанского. Торговцев и покупателей не интересуют разворачивающиеся события. Дама выбирает шелковый лифчик;  из дверей магазина выплывает счастливый папаша, чудом «доставший» замечательную детскую коляску в веселых цветочках…

Поток машин прерывается. По проспекту движется большая колонна демонстрантов с бумажными лозунгами и плакатами, они сворачивают к Старой площади.

Спешу туда. Около главного подъезда ЦК  КПСС уже клубится толпа. Слышны отдельные выкрики, кто-то невнятно бубнит в мегафон. Стоит несколько милицейских машин с начальством. Со стороны центра города подходит колонна молодежи. Парень поднял над головой ватман с надписью: «Долой палачей из ЦК КПСС!».

Что-то готовится. Но что – ещё не ясно.

Среди толпы на углу улицы Куйбышева появляется милицейская машина с динамиком на крыше. Четкий голос из динамика уведомляет: по решению мэра столицы в 15 часов начнется опечатывание зданий ЦК КПСС.

Глянул на часы: 14.45. Милицейский голос из машины призывает подождать оставшуюся четверть часа… Вероятно, здесь все знали

о предстоящем и могли от нетерпения начать раньше времени…

В окнах серого здания приоткрываются и смыкаются занавески – оттуда пугливо выглядывают самые привилегированные служащие Советского Союза, имевшие доступ в спецраспределители, спецсанатории, спецбуфеты, и получавшие спецквартиры в лучших спецрайонах столицы.

Ровно в три часа дня молодые парни, разношёрстно одетые, начали становиться в цепь – они брались за руки и к ним присоединялись все, кто хотел, расходясь на длину вытянутых рук. Быстро охватили квартал от угла здания ЦК вдоль по Старой площади и по улице Куйбышева (Ильинке). Живой цепью были перекрыты все выходы вплоть до Торговой палаты, где на углу есть решётка, отделяющая двор ЦК от улицы. Эту решётку, не имевшую калитки, тоже оцепили.

Вдоль цепи быстро шёл, а то и бежал толстячок с потёртой сумкой на плече, осматривал цепь, и повторял: «Никого не выпускать и не впускать!»

В зарешечённой клетке двора, почуяв над головой угрожающий сачок, сверкая пикантным капроном перепархивали партийные бабочки-секретарши; отсвечивая серыми надкрылками пиджаков, косым тараканьим броском перемахивали жуки-партаппаратчики.

Позже в газетах мы прочитали, что в тот день были задержаны работники ЦК, которые хотели вынести секретные документы о внешнеполитических финансовых связях ЦК КПСС…

По проезду Сапунова (Ветошный переулок) вышел к метро «Площадь Революции». Там толпа в скверике у памятника Свердлову. На пьедестале белой краской кое-как наляпано: «ПАЛАЧ». Молодёжь фотографируется на фоне надписи.

Ночью памятник был снят и вывезен.

24 августа 1991 года.

В девять утра поехал на Манежную площадь, где будет панихида по убиенным на Садовом кольце Усову, Комарю и Кричевскому.

Площадь плотно забита народом; с дальнего конца её, от Манежа

доносятся неразборчивые голоса. Ничего невозможно понять – эхо искажает слова.

Пробиваться через толпу нет смысла. Иду по дворам университета к началу улицы Герцена (Б. Никитская). Здесь хоть и ничего не видно, зато почти всё слышно. Говорил Горбачёв, потом Боннэр, затем раввин читал еврейскую молитву по Кричевскому. И лишь православный священник говорил на редкость внятно и чисто.

Было видно, как над головами собравшихся воздвигся белый крест и прошло отпевание.

Вышел на Калининский проспект у Дома дружбы с зарубежными странами. Улица была почти ещё пуста. Ждали около часа, пока показалась похоронная процессия. Нашлось хорошее место на тумбе столба, где с одной стороны уже устроился молодой человек, а на другую можно взобраться, чтоб разглядеть происходящее.

И здесь впервые за все эти дни к нам подошёл пьяный. Видел сотни и тысячи людей, но ни одного такого… Пожилой, с красной лысиной и свалявшимися волосами у пиджачного воротника, обрюзгшее чиновничье лицо с кислой гримасой, мокрыми губами. От него за версту несло спиртным перегаром.

Заплетающимся языком он понёс околесицу насчёт того, что хоронят фашистов. Нетвёрдо подошёл к столбу и попытался за штанину стащить молодца, стоявшего на выступе тумбы. Тот в ответ норовил шлепнуть ему по лысине подмёткой туфли.

Нам с трудом удалось оттащить пьяного. Тот в ответ начал материться и орать, что это мы убили тех, кого хоронят. Вокруг вскипало возмущение, и он так же неожиданно, как появился, исчез.

За все эти дни не видел ничего подобного. Впечатление осталось такое, что он подослан, что здесь чья-то пакостная игра… Впрочем, вполне может быть — это чиновник, почуявший, что его время прошло, и напившийся с горя.

А в начале улицы уже показалась процессия. Пронесли множество венков, и вослед двигались ещё два грузовика с горами венков в кузовах.

За ними шли четверо, производившие странное впечатление. Слева шёл майор в обычной форме. В ряд с ним – казаки. Один в черкеске с газырями и мохнатой папахе, другой в казачьей гимнастёрке и с лихо заломленной фуражкой. Четвёртым в ряду двигался священник в чёрной шёлковой рясе и клобуке. На жарком солнцепёке, он время от времени снимает клобук, кладёт на плечо, затем снова надевает и поправляет ниспадающий на спину шёлк.

Вдоль тротуара быстро движется цепь молодёжи и людей средних лет. Взявшись за руки, они оттесняют собравшихся к тротуару, поясняя, что машины займут всё пространство мостовой, и надо ужаться.

Проносят большие портреты убиенных.

На некотором расстоянии следом медленно продвигаются три голубых грузовика «зила» с белыми шашечками такси на дверцах.

В их кузовах с откинутыми бортами – по гробу, укрытому трёхцветным российским флагом. Один гроб на грузовике справа кроме флага накрыт ещё белым покрывалом с чёрным орнаментом по краю. Таков еврейский обычай.

Через небольшой интервал двигаются ряды людей, несущих бархатную хоругвь и большой портрет Николая II. Наверное, какая-то организация монархистов. Ничего подобного за семьдесят лет и представить себе было невозможно…

Спускаемся на мостовую и вливаемся в ряды шествия. Из динамиков, укреплённых на машинах – похоронная музыка. В колонне очень много детей, которых несут на руках папы, мамы, дедушки. Несмотря на несметное число людей, нет ни давки, ни иных неудобств. В самом воздухе присутствует что-то возвышенное, не позволяющее размениваться на мелочи.

За спиной раздаются голоса, предлагающие раздвинуться и освободить середину проспекта. Раздвигаемся, и хотя шествие сжимается, никто не задет, не обижен.

Оказалось, несут огромное полотнище российского триколора. Десятки людей держат флаг за края, и он плывет по проспекту.

Юноша, стоящий рядом, узнаёт узел на полотнище, за который вчера ночью держал флаг, когда нёс его вместе с другими по центру Москвы. И не удержался от воспоминания, как к ним подошли телевизионщики, узнали, есть ли кто говорящий по-английски и попросили сказать о впечатлении, которое осталось после свержения памятника Дзержинскому…

Вдоль проспекта на асфальте лежат сотни букетов роз и гвоздик. Идём, стараясь не наступить на цветы, но это не всегда удаётся.

Остановка на месте, где погибли трое, которых сегодня хороним

(пересечение Садового кольца и Калининского проспекта (Нового Арбата). Совершается панихида на площадке, огороженной цветами. В одном месте горят свечи, там толпятся люди, приносящие новые цветы и возжигающие свечи.

Медленно спускаемся вниз по проспекту. На стёклах нижнего этажа здания СЭВ видны огромные буквы, которые никто не стёр за эти дни: «Забил заряд я в тушку Пуго», «Убийство на улице Язов», и ещё что-то, отсюда не разглядеть.

Напротив моста, где поворот к «Белому дому» обосновались монархисты – на ветру трепещут хоругви, высится большой портрет царя Николая.

На лестнице, ведущей ко входу в Дом, сохранилась баррикада. На ней — огромный щит, где на жёлтом фоне распластался двуглавый орёл. На многочисленных российских трёхцветных флагах у монархистов в верхнем углу около древка – жёлтый квадрат с двуглавым орлом.

Последнее, что запомнилось в этот день. Подойдя к метро «Площадь революции», увидел, что от памятника Свердлову остались лишь камни раскуроченного пьедестала. Толпятся весело переговаривающиеся люди. Некоторые, вооружившись принесённым кем-то молотком, откалывают кусочки красновато-коричневого гранита – на память. Полированные глыбы обкусаны по краям.

На том, что осталось от пьедестала стоит пьяный нищий в чёрном длиннополом пальто, извалянном в чём только можно изваляться на улицах. Последние дни он тут постоянно ошивается и стал неотъемлемой деталью революционного пейзажа. Обычно сидел посреди тротуара и побирался, по-шутейному задирая прохожих.

Сейчас он выбрасывает вперёд руку, изображая вождя  и застывает на несколько мгновений, потом разочарованно разводит руки в сторону и стоит с понуренной головой. Вокруг этой пародии на памятник вьётся с десяток репортёров и телевизионщиков со всех концов мира. Нашего нищего, несомненно, узнаёт весь свет.

Стоит отметить, что и настоящий памятник, после того как стали известны приказы Свердлова об уничтожении казачества, стал чем-то лишним и несуразным и выглядел скорей пугалом, чем памятью о прошлом.

ПРИСЛОВЬЕ 1. Теперь, через десяток лет после тех событий, задумываешься: что же двигало Ельциным? Почему так ему верили и так ему доверились? Ведь результат событий плачевен – всеобщее обнищание и небывалое обогащение вертевшейся вокруг него камарильи ловкачей. Так что ж выходит? Наш герой говорил свою речь с танка, выражая общее настроение и сам, конечно, доверял этому настроению, но где-то подспудно уже таил и главную для себя лично цель – получить благополучие за счёт доверившегося ему народа… Схватив власть, он повёл себя, как всякий дорвавшийся до неё чинуша – стал строить дачи, подкапливать деньжат, споспешествовать продвижению родственников, поправлять пропитое здоровье. Потом подыскал покорного преемника, законодательно закрепил за собой более чем роскошный «пенсион», и удалился доживать век, имея привилегии, превосходящие те, против которых когда-то сам боролся, защищаемый «органами», ещё более разросшимися, чем те, которые сам когда-то называл «монстром».

Все, некогда с восторгом скандировавшие его имя, стали открыто (свобода!) смеяться над ним и презирать, но ему всё это было уже

как с гуся вода. Такой уж, видно, попался нам гусь, влетевший в российскую историю на наших крыльях…

ПРИСЛОВЬЕ 2. Колдовская сила кирпичной огородки Кремля.

Попадает за неё новоиспечённый правитель, вроде Бориса П. Парень вырос в деревне, где даже нужника не было, полжизни носил ватник, старые кирзачи. Всё, как у всех населявших Союз. Но едва хозяином вошёл за зубчатую стену, применил свою власть не для того, чтоб дать жильё тысячам и тысячам беженцев, нищих и накормить голодных, нет, он тут же принялся заново перезолачивать двери дворцов, перекрывать полы драгоценным деревом, ставить вазы из яшмы. Одновременно начинает пить даровую горькую. Допивается до полного свинства – сойдя с самолета, льёт в портки, охранники волочат его под руки. Разучился внятно говорить, затеял нелепейшую войну на своей же земле. Приблизил к себе прихлебал и прощелыг, которые правят за него, разворовывая огромные богатства.

Не забудем, что и Сталин в своё время сломал слаженные при царях залы и превратил их в огромный сарай для заседаний, ныне вновь превращённый Ельциным в раззолоченные покои.

Хрущёв взгромоздил в Кремле стеклянный дворец для съездов.

Ни у кого и мысли не мелькнуло пустить деньги, потраченные на позолоту для чего-то сейчас, нынче, необходимого простым людям, из которых сами вышли… Не двери кремлевские золотить, а построить приют для бездомных детей; для калек недавних безумных войн – инвалидные дома, вроде тех, что возвела когда-то Елизавета Петровна, построить странноприимные дома для несчастных стариков, мотающихся по разорённой земле нашей…Нет. Золотить дворцовые двери!

Другие публикации автора:
Автор: "Графская пристань". Соб. инф.

8 комментариев

  1. Весьма достоверный,честный репортаж.

  2. Ох, спорно всё это…Считаю, что Ельцин все-таки больше позитив для времени, чем негатив.А материал этот очень даже субъективен. В 1 части, когда описываются события, здорово, а вот дальше идет необъективный комментарий автора,навязывается мнение. Знаю многих, кто Ельцина оценивает по-другому. Понимаете, был момент, который исторически повернул вот в эту сторону. Слава Богу — не в диктаторское русло.

  3. Большая политика и большие издержки большой политики — это разные вещи. Поворот, который совершил Ельцин — позитив. Но дальше следует вопрос, как и какой ценой? Крым и Севастополь — тоже позитив Ельцина?

  4. Господин «Кулибин». То, что прочитали, констатация событий очевидца. Не более того. Не надо о «спорности».
    Запслуга Ельцина только в том, что не началась Гражданская война. Огромная заслуга.
    В остальном — бездарность.

  5. Ничего себе:»Заслуга Ельцина только в том, что не началась Гражданская война». Да в этом-то и суть его личности. Чтоб вы все делали, если бы не он в ТО время?! И за Крым он не стал биться из-за этого, чтобы не началась Гражданская война. Не допустил кро-во-про-ли-тия! Да и в любой бы точке начни бодаться — всё! Война. Он провел народ по краю пропасти мудро и насколько возможно было в то время безопасно. Пусть голодно, но без бойни.

  6. … «за Крым он (Ельцин) не стал биться из-за этого, чтобы не началась Гражданская война» … Ой ли? Вот уж, действительно, спорное суждение!

  7. Читаю на этом сайте всё взахлёб. Очень нравится его мятежный, но культурный дух.
    Думаю, не стоит спорить по поводу личности Ельцина. История повернулась так, как повернулась. Может,к сожалению, может, к радости многих. Смотря с чем сравнивать.Ленин, Сталин, Горбачёв, Ельцын, но ведь и далее идут имена как в России,так и у нас, НА Украине. Уж они-то должны были всё выправить. Ан, нет..

  8. Прошло 20 лет, тема держит. Вот ведь как. Я тоже не могу смириться с тем, что произошло тогда. Нелепо. Противно. Неправедно. Впрочем, это как стихия-накатило и… ничего не поделаешь. Некая данность. Чего теперь кулаками размахивать. Интересно, конечно, вспомнить,как всё случилось. Но такие воспоминание мотают нервы. Согласитесь, позорные годы безвременья мало кому были в пользу. А Ельцын — он фигура, такая как, к примеру, Брежнев, Хрущёв, те, кто творил эпоху. Что ж, отдадим ему должное. И не будем тревожить его прах…

Оставить свой комментарий