Карточка с фронта. Рассказ

…Сегодня снова моя очередь благодарить – за любезно присланное Вами на мою YouTube почту видео с Вашим концертом в том самом театре, где служил до войны мой дедушка. Я ведь никогда не была там внутри, и, правду сказать, сарай со старыми декорациями казался куда интереснее детских постановок, на которые я могла проходить без билета: в театре и много лет спустя помнили дедушку. Я теперь живу так отчаянно-далеко от города моего раннего детства, что вряд ли судьба скоро забросит меня туда. Я родилась в старом доме во дворе музыкального театра, однако мы переехали в Крым, когда мне было всего шесть лет. В детстве дом казался мне похожим на дряхлого, потрёпанного гастрольной жизнью слона в треугольной шляпе: Две толстые ноги-колонны подпирали балкон на втором этаже, с которого спускалась во двор изогнутая хоботом лестница, жестяные ступени которой радостно трубили, когда наверх поднимался кто-нибудь из гостей. На закате солнце украшало треуголку крыши ослепительной бриллиантовой звездой. Она сияет мне и по сей день, звезда моего детства.

Мне нечем ответить на эти, столь любезно присланные мне видео с Вашей изумительной игрой: сама я, увы – не музыкант. Хорошо бы отправить на ваш адрес в YouTube свои стихи, но я уже тысячу лет их не пишу. Попытаюсь послать Вам один рассказ – историю, произошедшую с теми, кто жил в старом доме во дворе музыкального театра.

Но, ради всех святых, простите меня заранее, если Вам всё это нисколько не интересно!

В начале войны моей бабушке Иде было около тридцати лет, а Владе, моей маме, всего лишь два года. Они собирались в эвакуацию. Времени было в обрез, и моя бабушка сильно нервничала.

- Я всё же пойду к ней ещё раз, – сказала она, – Попытаюсь уговорить эту несчастную. Влюблённая идиотка, о чём она только думает!

Как всегда, будучи в сильном раздражении, Ида в выражениях не стеснялась. Вопреки своему, ещё дореволюционному воспитанию в гимназии для еврейских девочек и «запойному» чтению бесчисленных французских романов, герои которых не имели привычки выражаться подобным образом, бабушка была очень остра на язык. Порой было лучше не попадаться ей под горячую руку. Влада понимала, что её мама сердится на тётю Софию, ведь она бегала к ней уже несколько раз за последние сутки. И всё без пользы…

Родители Софии умерли рано, и с тех пор Ида чувствовала  себя в ответе за двоюродную сестру, которой было двадцать три. У Софии уже был двухлетний Юрочка, с которым Влада часто играла вместе.

- Послушай меня, Соня! – Ида едва ли не срывалась на крик, – Послушай же ты меня хоть раз в жизни. Ты ведь не можешь так просто – взять и никуда не поехать. Ты же не самоубийца, ты хоть о ребёнке своём подумай! Соня, у меня осталась каких-то пара часов до отъезда, муж лежит с воспалением лёгких, дети не собраны до конца! А я тут стою перед тобой – готова расшибиться о стенку…

- Я никуда не поеду, – София глядела на сестру, не мигая, своими серыми, с коричневыми крапинками глазами, далеко расставленными и по-детски немного наивными. Иде казалось, что София не только не слышит её, но даже почти и не замечает. Она глядела мимо неё, на то место на комоде, где стояло в простой деревянной рамке военное фото – карточка с фронта. В каком бы углу комнаты не находилась София, она всегда краем взгляда захватывала фотографию своего мужа Виктора, который недавно ушёл добровольцем на фронт. Она не глядела на Иду, а шептала куда-то в сторону, торопливо и убеждённо:

- Этого просто не может быть, какие-то невероятные слухи… Чтобы посреди двадцатого века, в социалистическом государстве… кому-то просто позволили прийти и убивать невинных людей… Всё это нереально, несправедливо…

- Опомнись, о чём ты вообще говоришь? Да где ты её видела, справедливость? Папа сидит с тридцать седьмого года, а он всего лишь хотел спокойно лечить людей. Справедливость?!  Тебе помогает сейчас страна: у тебя есть последняя возможность спастись. И знаешь, что, дорогая?! Считай, что это приказ: собери всё, что успеешь, и чтобы через два часа вы с Юрочкой стояли на перроне с вещами. Вы едете вместе с нами – и точка на этом!

Ида посильнее хлопнула дверью, чтобы дать Софии прочувствовать эту самую «точку», после которой никакие возражения уже больше не принимались.

- Я никуда не поеду, – прошептала ей вслед София. Она обернулась и долго смотрела с мольбой на ту самую карточку с фронта, – Витенька, милый, я ведь обещала дождаться тебя!

На этой фронтовой фотографии он был неподобающе страшной войне

красив.  Похожий на юного испанского кабальеро: высокий, широкоплечий и смуглый. Прямой, как натянутая струна. Насмешливый, пристальный взгляд, cтрелы бровей вразлёт… Когда-то, ещё до войны, все девчонки с их курса мечтательно и безнадёжно глядели на Виктора из разных концов аудитории-амфитеатра, подперев головы кулаками. Их взгляды порою скрещивались и пересекались подобно лучам прожекторов. Вопреки романтической внешности, Виктор был  до смешного простым и серьёзным парнем. Он заметил Софию ещё на первом курсе. Это из-за него она терпела необъявленный бойкот: с ней разговаривали, если только София о чём-то спрашивала, старались при любой возможности игнорировать. Порой она слышала едкие замечания сокурсниц, брошенные вслед отчётливым шёпотом, со снайперски-точным расчётом – быть услышанными. Высказывания касались Софииной, не слишком приметной внешности: «кроме глаз, там ничего нет» и этой её незавидной, «второсортной» национальности. Ида советовала не обращать внимания на их повальную зависть, а сама подсознательно ожидала – когда же сестра начнёт жаловаться на своего кумира. София об этом и не догадывалась. Её странного цвета глаза излучали поток лучевой энергии – небесное, почти сверхестесственное сияние…

Сама Ида пребывала в полной уверенности, что по-настоящему порядочных мужчин в природе не существует, она никогда не упускала случая покритиковать своего Якова: и прижимист бывает порой, и в театре полно бессовестных баб (ни в чём таком муж Иды замечен не был, ну ещё бы, пускай бы он только попробовал!) За несколько лет до войны Яков был назначен художественным руководителем музыкального театра, и именно ему семья была обязана своей безбедной жизнью в просторной ведомственной квартире, в старинном доме во дворе театра. У Иды была редкая по тем скудным временам возможность сидеть дома, воспитывать троих дочерей и читать бесконечные романы Жорж Санд.

Для маленькой и хрупкой Софии было важно не поддаваться очередной атаке сестры: сначала Виктор ушёл на фронт, почти сразу после окончания института, а теперь вот Ида наседает на неё, заставляет уехать! Уехать! София не могла даже и подумать об отъезде. Ей казалось, что они с Виктором лекго потеряются в этой огромной, распаханной вдоль и поперёк войной, безграничной, как ночь, стране. Да и где он, Узбекистан, у неё нет даже адреса, даже маленькой надежды на встречу… А если муж приедет домой на побывку? Софии мерещилась вереница сокурсниц, многие из них ещё не успели создать семью, а кто-то уже овдовел… Стоит ему лишь появиться дома, в этой пустой квартире, как все они сразу же прознают об этом! Узбекистан! Провожая мужа на фронт, София обещала ждать его дома, и она выполнит свой обет, чего бы это не стоило! И тогда Виктор обязательно к ней вернётся, живой-невредимый!

…Как напечатано в этом новом стихотворении Симонова…

На вокзале в Днепропетровске, среди удушливой копоти и толчеи, узлов, чемоданов, охрипших от крика младенцев, лязганья и ора, Ида высматривала тоненькую, невысокую фигурку в коричневом пальто со старым лисьим воротником. Ида возвращалась в вагон и снова выбегала наружу, в панике, она пробегала взглядом десятки и сотни лиц, носилась по перрону до последней секунды, рискуя не поспеть в свой вагон, к троим маленьким девочкам и надсадно кашляющему Якову. Её бросало в холодный пот с каждым дымным гудком паровоза. Этот состав был последним. Немцы стояли на подступах к городу, а София почему-то опаздывала… А что, если она вообще рещила не ехать с ними?!  Нет, ну не могла же Соня так поступить, не имела на это никакого права…

В поезде было нетоплено, лишь дыхание множества людей слегка отогревало

простывший и неуютный вагон. Двухлетняя Влада ныла без передышки: её мама не обращала на неё никакого внимания, а отец почти не вставал и поминутно кашлял. Пугающим шёпотом произносили страшное слово «круп», напоминавшее Владе лошадь, задавившую щенка у них во дворе. Было мало еды. «Хочешь кушать – ложись спать», – раньше мама никогда так не говорила. Влада подвывала от обиды и голода. «Успокойте её, ради бога» – приказывали старшим сёстрам. У Влады не получалось – успокоиться. Её пятилетняя сестра набросила на них обеих старое вагонное одеяло, шепнула: «Сиди тихонько, как  мышка в норке, мы же взаправду прячемся от фашистов».

Они доехали всё же до Средней Азии, до ближайшего населённого пункта, где был госпиталь. Мой, ещё молодой дедушка, Яков, умер в этой больнице от крупозного воспаления лёкгих. Они должны были продолжать путь одни…

В сорок пятом семья вернулась домой из эвакуации. В тот самый старый дом во дворе музыкального театра. Лишь через двадцать лет после Победы бабушке возвратили их довоенное жильё в театральном доме, а тогда… они вернулись и стояли во дворе у центрального входа, их квартира была занята одним очень известным артистом, а они были здесь больше никому не нужны – вдова покойного руководителя театра с тремя дочерьми. Жалостливые соседи освободили для них помещение общей кухни на втором этаже. Сюда удалось втиснуть четыре кровати, маленький стол и шкаф. Стены слезились, на них не держались никакие обои. Девочки делали уроки, сиротски сгорбившись над табуреткой. Не было ничего из того, на чём держалась их довоенная жизнь:

их дом крошился, как ветхая книга. После четырёх лет скитаний Ида по Средней Азии, Ида осознала себя вдовой до конца своих дней, поэтому их послевоенная нишета не стала для неё каким-то особенным потрясением.

Ударом явилось то, что они не застали в живых Соню и Юрочку. Вместе с тысячами и тысячами других, они были расстреляны у огромного рва за городом, на другом берегу Днепра. Ида не знала почти никого из этих людей, отчего-то они представлялись ей печальными, молчаливыми тенями, медленно и понуро бредущими навстречу страшной судьбе, и лишь одну тень она видела совершенно отчётливо. Тень была одета в великоватое на неё коричневое пальто со старым лисьим воротником. Ида помнила каждую пуговицу на нём, большие накладные карманы. Это было её собственное пальто, которое она отдала Софии в сороковом году. В одном из карманов наверняка лежала та самая карточка, военная фотография. Своей тонкой полудетской рукой тень сжимала в кармане заветный кусочек картона, а другой – держала за руку двухлетнего мальчика. Недоумение, ужас и надежда в её нездешних глазах…

О Господи! Да разве не она сама, Ида, поспешила в день отъезда к своей семье. Не это ли позволило Соне поступить так безрассудно? Могла ли она что-то исправить? Ида чувствовала себя пойманной, похороненной в холодной лавине этих мыслей. В эти минуты ей попросту не хватало воздуха,  но она лишь прижимала ладони к горлу, стараясь дышать поглубже. Ей надо было как-то выживать. И у неё была задача – в одиночку поставить на ноги девочек.

Порою это было ей не по силам. Ида была начитанна и, в общем, хорошо образованна, но у неё не было никакой определённой профессии. Бабушка привыкла быть домохозяйкой и отменно готовила, она строго воспитывала девочек, ей нравилось играть им Шопена и Листа, когда у них до войны был дома рояль… Всё это потеряло свою значимость в послевоенной разрухе. Ей пришлось устроиться на стройку, на самую тяжёлую и изнурительную работу.

И вот – случилось несчастье, тяжёлая травма. Ида надолго попала в больницу.

Он была в таком состоянии, что врачи откровенно отказывались что-либо обещать. И тогда двух младших девочек определили в детский дом.

Мои тётя и мама, Элана и Влада, были похожи на два маленьких весёлых скелетика. Диагноз: первая стадия дистрофии.

Влада прятала густой детдомовский кисель в коробочку из под спичек и сёстры лакомились им по ночам. Им казалось почти блаженством: поедать пресный кисель палочками-спичками из коробочки, это стало их чудесным ночным секретом.

Вскоре сестёр разлучили: Владу удочерила бездетная пара, которой во что бы то ни стало хотелось взять из детдома именно эту девочку, насмешливую, хорошенькую, невозможно худую. Им намекнули, что мать девочки вообще-то ещё жива, и что, может быть, уже совсем скоро… но пока ещё нет… да и к чему разлучать сестёр? И всё же Владу увезли тогда «на удочерение», как было записано в формуляре.

Но Ида не могла так просто уйти из жизни и оставить детей незнакомым людям. Пришлось ей всё же вернуться, едва ли не «с того света», чтобы забрать из детдома Элану и разыскать Владу. Она разыграла потрясающую сцену у приёмных родителей Влады, призывая все кары небесные на их несчастные головы за то, что удочерили ребёнка при живой матери. Наверное, это было единственной битвой, выигранной ею с блеском. Вскоре семья вернулась на свою общую кухню, которая была им и гостинной, и спальней, и детской комнатой…

Маленькой вдовьей пенсии не хватало почти ни на что. Ещё не раз Ида пыталась начать работать, но всё безуспешно. В магазине её безжалостно обманывали собственные сотрудники, на стройке опасные предметы норовили упасть ей на голову… Вскоре она прекратила эти попытки и начала сдавать кровь для госпиталей за небольшую плату. Ида так преуспела в деле продажи собственной крови, что очень скоро получила медаль и звание «Почётный донор СССР». В дни сдачи крови она могла купить детям конфеты и даже такую редкую роскошь, как духи «Белая сирень» для самой себя. А что ещё оставалось ей делать: её Яков умер в эвакуации, а отец, известный в округе еврейский врач, был посажен ещё в ежовщину и рыл общие могилы в мёрзлой земле в верховьях Енисея.

Впрочем, не у всех дела шли так плохо, как у Иды и девочек. Виктор вернулся домой, выписавшись из военного госпиталя. Его рана была совсем неопасной. Оставшись один, он ринулся в спасительную работу. Его талант, трудолюбие и запоминающуюся внешность быстро оценили на производстве.

В сорок девятом он был уже главным инженером на крупном металлургическом предприятии. Виктор стал блестящим руководителем. Родственники клялись, что он ездит на новой Победе и живёт в большой отдельной квартире в центре

города, на проспекте Карла Маркса.

У Виктора было всё и не было никого. «Если бы только Соня могла дожить, – думала Ида, – если бы только она послушала меня тогда…»

Ну а в старом доме во дворе театра каждый выкарабкивался из нищеты, как только мог. Соседка пекла заварные пирожные для буфета, и две младшие девочки часто лакомились остатками крема, который им разрешалось соскребать ложкой со стенок кастрюль. Ида сердилась, если узнавала об их походах на подчистку чужих кастрюль, им так же строго-настрого запрещалось собирать фруктовые шкурки и картофельные очистки. Но младшие обманывали. Им ставили в пример умницу-старшую сестру, ходившую в библиотеку и в Дом пионеров, в то время как двое других шарили по помойкам. Во дворе их так и прозвали – детдомовками и побирушками. Соседи недолюбливали Иду за её привычку «резать» правду в глаза, считали её заносчивой и не по статусу гордой. Дочка «врага народа», которой было бы лучше помалкивать. Кто-то из  жильцов устроил загончик для поросят за сараем со старыми декорациями. Ида написала жалобу в дирекцию театра. Свинарник во дворе театра немедленно запретили. Ида бросила упрёк в лицо Клаве, скромной театральной портнихе, за то, что водила к себе оккупантов. Но соседи уважали тихоню-Клаву, которая шила, штопала и перелицовывала за сущие гроши, а потому осудили Иду. Зачем попрекать Клаву прошлым, которое и так хорошо всем известно. Часто девочки слышали за спиной насмешливое: «Эта пани могла бы уже поднять свой тухес с дивана и пойти поработать. Кормила бы получше своих детдомовок. Романы она читает! Покойный Яков Львович слишком её разбаловал».

Влада не обращала внимание на наговоры, уж она-то нисколько не сомневалась, что её мама – настоящая прекрасная дама! Конечно же, она не останется незамеченной каким-нибудь благородным рыцарем! Влада не раз представляла себе, как к их дому с колоннами подъезжает статный, ещё молодой, одетый по-парадному генерал. На гнедом длинноногом коне, в боевой портупее и сверкающих орденах. Конечно же, он держит свежий букет роз своей героической рукой в белоснежной перчатке. Да все эти вредные соседи просто лопнут от зависти! А у самой Влады каждый день будут лежать в портфеле настоящие школьные завтраки в коричневой пергаментной бумаге, ей купят новую форму и даже тёплые ботинки на зиму. Занозистые мальчишки перестанут дразнить её нищенкой и дистрофиком. Она свято верила, что всё так и будет, их с мамой спасёт благородный рыцарь…

«Рыцарь» приехал не на коне, а на автомобиле Победа. Во всём остальном его облик в точности совпадал с воображаемым Владой героем: высокий, ещё молодой фронтовик, с едва тронутыми сединой висками. Между прочим, при боевых орденах. И прямой, как натянутая струна… Кремово-белые розы в его руках были так невероятно хороши, что казались восковыми копиями с настоящих роз. Пахло душистым одеколоном. А самое удивительное – он держал в руках огромную, величиной, наверное, с пол-стола, коробку дорогого московского шоколада. Такую коробку с золотистой надписью «Красный Октябрь» Влада однажды видела в витрине кондитерской. Это были не просто какие-то там конфеты, но символ абсолютно другой, райски-благополучной жизни… Как жаль, что её сестёр не было дома! Влада забралась под кровать, чтобы хорошенько всё слышать…

Её мама как будто была и не рада появлению жениха с розами и шоколадом.

Она стояла посреди комнаты, обескуражено опустив руки.

«Ну, здравствуй, Ида, – сказал Виктор, – Позволь мне поговорить с тобой откровенно… Я остался совсем один после всего, что произошло. И ты тоже теперь одна, с тремя девочками. Мы могли бы попытаться построить жизнь вместе, я помогу тебе вырастить дочерей»…

И тут, к ужасу Влады, разразилась неописуемая гроза, ещё и посвирепее той, которую Ида устроила у её приёмных родителей. Бабушка кричала, и плакала, и призывала в свидетели Господа, о котором в обычные дни даже никогда и не заикалась. Она рыдала, что Виктор не имел никакого права вот так сюда приходить, и что Соня будет вечно, вечно вставать у неё перед глазами.

- Да знаешь ли ты, что она просто молилась на твою фотографию! Если бы только земля могла разверзнуться и показать тебе это! Твоя карточка, она же  наверняка до сих пор лежит у Сони в кармане! Это из-за неё она отказалась тогда ехать в Узбекистан! Всё надеялась – дождаться тебя…

Похоже, безоружный рыцарь получил запрещённый удар. Он ничего не сказал больше, никак не ответил, а только вдруг побледнел иссиня-смуглой, мертвенной бледностью, извинился и поспешил к выходу. Спросил, уходя:

- Можно оставить шоколад детям?

- Нет!!!

Вот и всё. Влада подбежала к окну, чтобы в последний раз посмотреть на исчезающего в автомобиле прекрасного рыцаря. Вместе с ним уезжали бело-кремовые, неправдоподобно красивые розы и, самое главное, – огромная, почти в пол стола, коробка московского шоколада. Влада смотрела, выглядывая из-за занавески, как вместе с этой коробкой конфет безнадёжно уплывает её мечта о нормальной послевоенной жизни, о сытных школьных завтраках, форме, о тёплых ботинках на зиму… Да разве ещё какой-нибудь рыцарь заглянет в дом, где его встречают с таким ужасным скандалом?

Весь вечер Влада просидела под кроватью, тихонечко подвывая и растирая по щекам слёзы.

- Отвлеките её, наконец, я не могу это больше слышать, – раздражённо говорила Ида двум старшим дочерям, – Дались ей эти конфеты. Завтра у меня сдача крови, будет ей что-нибудь сладкое.

Влада не могла не думать о том, что произошло. Почему мама так поступила? Почему она так ужасно кричала: «Соня будет вечно, вечно вставать перед моими глазами»? Возможно, мама опасается привидений. Влада верила в духов и привидения, ей представлялось, они выплывают по ночам из сарая со старыми декорациями, одетые в костюмы прошлых столетий. Только через несколько дней Влада решилась спросить об этом старшую сестру, которой было уже пятнадцать. Она наверняка могла бы ей всё объяснить.

- Почему мама его прогнала? – прямо спросила Влада.

- Это же Сонин Виктор! – ответила сестра и посмотрела на неё с укором и сожалением. Никогда в жизни она не сказала бы Владе ничего, что могло бы её обидеть. Но взгляд её говорил: «Если бы Соню не убили тогда фашисты, он бы здесь не стоял с цветами. Ты что, совсем уже ничего не понимаешь»?

Голодные дети вообще туго соображают. Влада всё пыталась осмыслить, как это София должна вечно вставать у мамы перед глазами? Конечно же, можно и разозлить привидение. Даже такое милое привидение, как молоденькая тётя София. Нет, здесь что-то явно не совпадало. Влада рассуждала об этом, наверное, целый год. И всё-таки не могла понять.

Как на беду, в одном классе с ней учился Васька, новый пасынок Виктора. Их с сестрой часто подвозили в школу на той самой Победе. А как хорошо они были одеты… Вот уж кому повезло в жизни! Он всё же был противный тип, этот Васька. Уж кто-кто, а этот вовсе не заслужил быть семьёй Виктора! Он был из той кучки ребят, что вечно кривлялись у неё за спиной и орали вслед глупую и обидную дразнилку:

«Ске-лет, моциклет, голова на палке!»

Как то раз, в третьем классе, учительница им объяснила, что привидений не существует. В этот день Влада брела домой очень медленно, обходя дальней дорогой группки мальчишек, любивших поупражняться в остроумии насчёт её худобы и жалкой одежды.  Протёртые до дыр подошвы старых сестринских туфель пропускали ледяную ноябрьскую слякоть, но Влада не обращала на это внимания. Она должна была выяснить для себя что-то очень важное, что-то, прямо вытекающее из рассказанного на уроке. Если учительница права, и привидений не существует… то её мама, такая умная и начитанная, наверняка знала об этом давным-давно. Значит, никакой призрак не мог вставать на пути к их счастливой послевоенной жизни. И причина этой истории с неудавшимся сватовством и свадебными наборами – это, наверное, какие-то сильные, не совсем ей понятные чувства…

Но может ли что-нибудь быть важнее, чем любовь её мамы к ней, Владе,

ко всем троим дочерям, да и к самой своей жизни, в конце концов? Тогда почему же Ида были так верна покойной Софии? Разве имеют какое-нибудь значение чувства давно убитых людей?..

…Правду сказать, Маэстро, всё то время, пока я писала эти воспоминания, я слушала вашу печальную и невыразимо-прекрасную гитарную музыку. Не она ли вызвала к жизни эти тревожные призраки прошлого?…

Много лет спустя, когда моя мама была уже немолода и неизлечимо больна,  совсем незадолго до своего ухода, она внезапно вспомнила ту историю со сватовством Виктора. Мама вспоминала с неожиданно-острой болью об их голодном послевоенном детстве, о жалкой безотцовщине, ещё и о том, что старшая сестра страдала жестокими воспалениями среднего уха и ей пришлось сделать трепанацию черепа, после чего та почти полностью оглохла.  Сестра попросту не должна была долгие годы находиться в этой холодной, вечно сырой общей кухне! Все они не должны были так унизительно жить!…

В этот момент я осознала, что мама так до конца жизни и не простила нашу бабушку! Она понимала её мотивы, но так до смерти и не простила…

И когда я думаю, оглядываясь на прошлое с расстояния прожитых лет, что я понимаю свою бабушку лучше, чем мама, возможно, лучше, чем кто бы то ни было на земле: я ведь тоже не смогла бы назвать мужем великую любовь моей погибшей сестры… Но здесь я внезапно говорю «стоп» своим мыслям.

Я одёргиваю себя: ведь мне не привелось пережить того, что пережили они…

И напоследок, Маэстро… Я забыла рассказать Вам о том, что старый дом во дворе театра сгорел в начале семидесятых. Бабушка в этот момент гостила у нас, в Крыму. Она даже подозревала, что кто-нибудь из соседей запоздало решил отомстить ей за принципиальность: кажется невероятным, но пожар возник в её, запертой на ключ, квартире… Как бы там ни было, дом больше не подлежал реставрации и его быстро снесли, а прежних жильцов расселили в многоэтажки в новых районах. На этом месте разбит просторный, цветущий сквер у театра. Мне кажется, Вы не раз проходили там, с Вашей волшебной гитарой на плече.

Об авторе: Яна (Янина) Диссинг (Богачёва):
Яна Диссинг (Янина Богачева) родилась на Украине, много лет жила в Севастополе и считает этот город родным. В Севастополе ее знали как тонкого лирического поэта и барда, но тяжелая жизнь на чужбине надолго лишила Яну возможности браться за перо. В настоящее время она живет и работает в Дании и…снова пишет
Другие публикации автора:
Автор: Яна (Янина) Диссинг (Богачёва)

10 комментариев

  1. Неужели эта та самая красавица-девчонка , которая посещала городское ЛитРобъединение , которое было при газете «СЛАВА СЕВАСТОПОЛЯ» и где я много лет был заместителем ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ?..

  2. Она самая! Наша умница Яна.

  3. Мастерский стиль,замечательная новелла!

  4. Яна, пишите, пишите… Тема сегодня актуальна. Нам это нужно. И читается с интересом. Спасибо за возможность познакомиться с вашей работой.

  5. «а отец, известный в округе еврейский врач, был посажен ещё в ежовщину и рыл общие могилы в мёрзлой земле в верховьях Енисея.» Довольно странное занятие для зэка-врача, см. хотя бы писания А. И. Солженицина.

  6. Очень понравилось. Действительно любопытный автор. Тонкий и художественный рассказ.

  7. to Royal (Киев) Насчёт тонкости и художественности рассказа — вопрос спорный.

  8. Какой чудесный слог у автора!
    Вот только не отпускает чувство, что это вовсе не законченный рассказ, а всего лишь глава, вынутая из романа или повести. Возникает странное ощущение недосказанности,недописанности — словно читаешь книгу, у которой первые и последние странички где-то затерялись…

    Наверное, потому и высказывают тут некоторые читатели сомнение в «тонкости и художественности рассказа», что в нем прошлое к настоящему притянуто за уши — также, как трогательная фотография, помещенная в начале текста, формально соответствуя названию рассказа, абсолютно не отражает его сути.
    Но слог и ритм повествования — замечательны!

  9. Восприятие зависит от тонкости натуры. Думаю, вы, авиатор, человек прямой и жесткий, не смогли вникнуть в ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРОНИКНОВЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ, тут в сапогах в хату заходить нельзя.
    Насчет врача, то ничего странного нет, что он был использован не по назначению. некоторых не допускали к лЕкарству. Боялись саботажа…

  10. АВИАТОРУ .
    Авиатор
    Апрель 9th, 2011 at 15:13
    «а отец, известный в округе еврейский врач, был посажен ещё в ежовщину и рыл общие могилы в мёрзлой земле в верховьях Енисея.» Довольно странное занятие для зэка-врача, см. хотя бы писания А. И. Солженицина.
    +++
    Тут вы не правы , господин Авиатор , сажали врачей пачками , а свои врачебные навыки могли использовать только одиночки . Я сам тому свидетель , — работал вольнонаёмным электриком в зоне для заключённых .
    А рассказ , написанный этой женщиной , превосходен .

Оставить свой комментарий