Пропагандистский фронт поэзии Константина Симонова

Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,
Мы вспомним через много лет,
Что в землю врезан был краями
Жестокий гусеничный след,
Что мял хлеба сапог солдата,
Что нам навстречу шла война,
Что к западу от нас когда-то
Была фашистская страна.

…Эти строки Константин Симонов, фронтовой корреспондент, талантливый литератор (что общеизвестно) и выдающийся советский военный пропагандист (о чем, к сожалению, забывают) написал не в тяжелый час беспорядочного отступления Западного фронта летом 1941 г., и даже не на кровавой Курской дуге два года спустя, а в 1937 г.!Хронологию пропагандистского фронта К.М.Симонова (тогда еще начинающего поэта, студента московского Литинститута, зарабатывавшего на жизнь техником на «Мосфильме») в рамках советско-германском идеологического и военного противостояния было бы правильно исчислять именно с этого времени. В конце 1930-х гг. ощущение близости решающего столкновения между гитлеровской Германией и СССР буквально витало в воздухе, и всегда остро чувствовавший дух времени К. Симонов не мог остаться в стороне.
Здесь уместно будет привести краткий политический портрет самого К. Симонова, который объяснит и определит очень многое в пропагандистском аспекте его поэзии. Ставший членом ВКП(б) только в 1941 г. (в 26 лет, относительно поздно по меркам того времени), Симонов, тем не менее, всю свою сознательную жизнь являлся идейным коммунистом-большевиком по своим убеждениям, образу мысли и поведению. Его коммунизм не являлся защитной окраской (как, например, для смертельно боявшегося наказания за декадентскую парижскую молодость Ильи Эренбурга) или карьерным соображением (как для тайного, а порою и явного антисоветчика Александра Твардовского, сына раскулаченного крестьянина). К. Симонов действительно искренне верил в советский строй и самоотверженно трудился ради него. Принято считать, что натура поэта изменчива и, как писал еще Виктор Гюго, «за жизнь он проживает несколько жизней». В отношении К. Симонова, следует с уверенностью отметить: он прожил только одну жизнь, и это была жизнь поэта-пропагандиста и литератора-политрука. А если и допускал идеологические шатания, то, как говорится, «только вместе с генеральной линией партии». Однако не менее ошибочно было бы характеризовать К.Симонова и как лишенного индивидуальности глашатая советских лозунгов, имеющими сомнительную ценность сочинениями которых активно прирастала советская литература. На фоне обезличенных сталинским режимом современников фигура К.Симонова возвышается едва ли не до эпических масштабов, и не только благодаря разностороннему и признанному во всем мире литературному таланту (голос поэтов обычно сравнивают со звуками лиры, или, в крайнем случае – трубы; голос Симонова будет верным сравнить с залпом дивизиона «гвардейских минометов»). Несомненное личное мужество, не раз проявленное во время фронтовых командировок (под Могилевом он вырывался из-под огня германских танков на изрешеченной осколками полуторке, на Карельском фронте ходил в разведку в тыл финских войск, высаживался вместе с морской пехотой на Керченский полуостров, летал в корреспондентские командировки за границу над контролировавшейся противником территорией на вооруженном единственным пулеметом транспортном «Дугласе»), воинствующая принципиальность и готовность драться с кем угодно за свою позицию (тем трагичнее переживались те немногие эпизоды, когда К.Симонов был вынужден уступить высоким партийным «хозяевам жизней») и даже драматическая любовь к секс-символу советского экрана – роковой блондинке Валентине Серовой, свидетельствуют: перед нами мощная и неоднозначная личность. Тем интереснее, как она раскрывалась в малоизвестной роли военного пропагандиста.

Впрочем, в 1937 г. молодой К.Симонов достиг уровня не выше агитатора-любителя, живописавшего для боевой советской молодежи триумфальные перспективы столкновения с нацистской Германией в духе скандально известного фильма Ефима Дзигана «Если завтра война» — «малой кровью, могучим ударом, на чужой территории».

За тех, кто вдруг из тишины комнат,
Пойдет в огонь, где он еще не был,
За тех, кто этот тост через год вспомнит,
В чужой земле и под чужим небом!
(«Новогодний тост», 1937)

…Очевидно, под каким небом – «под Кенигсбергом на рассвете», как пишет К.Симонов в стихотворении «Однополчане» (1938). С присущей его поэзии прямотой, не опасаясь последствий, уже тогда он однозначно называет перспективного врага СССР и ставит конкретные цели войны с ним:

Настанет день, когда свободу
Завоевавшему в бою,
Фашизм стряхнувшему народу
Мы руку подадим свою.
В тот день под радостные клики
Мы будем славит всей страной
Освобожденный и великий
Народ Германии родной.
Мы верим в это, так и будет,
Не нынче-завтра грянет бой…
(«Ледовое побоище», 1937)

Рвущаяся на бой с немецким фашизмом боевая муза начинающего поэта еще пребывает в плену постулата о «пролетарском интернационализме» (равно как и большевистского тезиса об «экспорте революции»), однако первый камень в создание у своего читателя четкого образа врага уже положен. Пропагандистский фронт К.Симонова открыт – за три с лишним года до 22 июня 1941 г. Показательно, что открыт по глубокому личному убеждению самого поэта, а не по заказу или рекомендации «руководящих партийных товарищей».
В то же время к началу войны К.Симонов подошел значительно повзрослевшим не столько творчески (его талант ярко раскрылся практически с самого начала), сколько профессионально, как военный пропагандист. Он получил свой первый боевой опыт, участвуя в качестве военного корреспондента в советско-японском конфликте на Халхин-Голе, и, что еще важнее, окончил курсы «коррсостава военной печати» при Военно-политической академии им. Фрунзе. Таким образом, к мощному поэтическому таланту и бесспорной идеологической убежденности прибавилась теоретическая база. Именно эти составляющие и создали Симонова-пропагандиста таким, каким он проявил себя в годы войны.
Впрочем, после начала агрессии гитлеровской Германией против Советского Союза, в первые месяцы сокрушительных поражений Красной армии К.Симонову пришлось увидеть крушение своих предвоенных иллюзий. Призванный из запаса и направленный предписанием Политуправления РККА во второстепенные армейские газеты (июнь 1941 г. – «Боевое знамя» 3-й армии, до 20 июля – «Красноармейска правда» Западного фронта) в скромном звании интенданта 2-го ранга (аналог армейского капитана), он сам прошел через хаос и отчаяние беспорядочного отступления советских войск, лихорадочных выходов из одного окружения для того, чтобы сразу попасть в новое. Позднее К.Симонов сам признавался, что «понял, что мы, может быть, не проиграем войну» только в августе под Могилевом, где впервые стал очевидцем упорного сопротивления частей Красной армии наступающим германским войскам. У него достало сил признать:

Да, война не такая, какой мы писали ее, -
Это горькая штука…
(«Из дневника», 1941)

Добившись, благодаря покровительству ряда видных советских литераторов, перевода в центральную газету РККА «Красная звезда», К. Симонов не только и не столько избежал участи тысяч молодых талантов в красноармейской форме, без вести пропадавших на фронте в период советского отступления летом-осенью 1941 г., да и в другие военные годы. Он занял место, которое позволило ему реализовать свой мощный потенциал в создании необходимого для победы СССР боевого духа и идеологического настроения в рядах Красной армии.
Оговоримся, что в глобальных военных конфликтах ХХ в., вовлекавших в кровавую борьбу многие миллионы мобилизованных «солдат поневоле», среднестатистический фронтовик в армии любого государства сражался в первую очередь потому, что в сложившихся обстоятельствах он не имел другого выбора, чтобы выжить, или хотя бы попытаться выжить. Для того, чтобы войска демонстрировали тот самый феномен «массового героизма и самопожертвования», который их командование считало залогом победы, было необходимо создать у них верный идеологический настрой. В связи с этим основные цели военной пропаганды, рассчитанной на своих военнослужащих, можно сформулировать как следующие:
1. Усилить у бойца чувство любви к Родине и приверженности традиционным ценностям своего народа и страны. Удачнее всего это достигается за счет разъяснения опасности, которая угрожает отечеству и близким людям солдата со стороны врага.
2. Показать бойцу справедливый, правильный характер его борьбы. Как правило, наиболее эффективно этого можно добиться объяснением несправедливого, агрессивного характера развязанной врагом войны.
3. Вызвать у бойца чувство ненависти к врагу в целом и персонифицировано. Удобнее всего для этого подходят рассказы о зверствах, чинимых врагом над мирным населением и пленными, а также демонстрация непримиримой разницы в убеждениях, религии, традициях и т.п.
4. Убедить бойца в неизбежности вознаграждения его страданий и высокой оценке его заслуг. История не знает практически ни одного примера, чтобы солдаты поверили в это на 100%.
Одним словом, если абстрагироваться от словесных красивостей, основой пропаганды для своих военнослужащих в военное время является воспитание чувства ненависти к врагу, и ничего более действенного в этом отношении человеческий разум пока не изобрел. Потому эффективность военной пропаганды следует оценивать, в первую очередь, исходя из того, насколько сильно удалось научить своего солдата ненавидеть солдата, находящегося по ту сторону фронта, и как результат, — убивать его.
В 1941-1945 гг. во фронтовом творчестве К.Симонова четко определяются несколько направлений. Однако его поразительные по выразительной силе стихи, рассказывающие о фронтовой повседневности на грани между неустроенным бытом и смертью, с дневниковой обыденной точностью рисующие «разные дни войны» или удивительно искренне изливающие тоску солдата о далекой любимой и жгучую обиду на ее неверность, интересны в данной теме лишь настолько, насколько они имеют отношение к пропагандистскому фронту поэзии К.Симонова. Да и сам Симонов, как идеальный пример советского политработника, наверное, не всегда четко сознавал, когда он писал ради поэзии, а когда ради пропаганды. Недаром же советская поэзия зиждилась на известных строчках Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». У К.Симонова в руках был не ржавый штык бедолаги-пехотинца, а новейшее психологическое оружие. Благодаря впечатляющим корреспондентским и поэтическим удачам 1941 г. он мог считать своей аудиторией всю Красную армию, при чем даже тех малограмотных бойцов, которые в жизни не брали книжку в руки иначе, как для того, чтобы скрутить себе цигарку. Стихи К.Симонова не только печатали многомиллионными тиражами «Известия» и «Правда», и «Красная звезда», они издавались Политуправлением РККА отдельными листовками и зачитывались политруками на обязательных политзанятиях. Пользовавшийся одобрением не только главного редактора «Красной звезды» Д.Ортенберга и «главного комиссара» РККА Л.Мехлиса, но и личным покровительством Сталина, поэт был практически свободен в выборе тем для творчества. Впрочем, К.Симонову, убежденному большевику, в отличие от многих представителей советской литературной интеллигенции, и не требовалось «указующего перста» партии: он, как правило, сам крайне удачно выбирал направления поэтической пропаганды. Для жестокого духа времени показательно, что, слегка поэкспериментировав в 1941 г. с попытками вызвать самопожертвование красноармейца созданием образа милой малой родины («Родина», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»), которую «при жизни никому нельзя отдать», к 1942 г. К.Симонов безапелляционно приходит к осознанию того, что заставить впавшего в апатию от постоянных поражений и научившегося «выживать отступая» бойца сражаться насмерть может только лютая ненависть. Создание образа врага, настолько ненавистного, что ради его уничтожения и своей жизни не жалко, становится главным идеологическим наполнением пропагандистской поэзии Симонова в критический период войны. Следует признать, что это направление было определяющим и для других советских литераторов этого времени, однако по сравнению с истерическими призывами И.Эренбурга, тяжеловесными опусами А.Толстого, и даже с сарказмом А.Твардовского (не говоря уже о более мелких персонажах), только К.Симонову удалось добиться полноценного эффекта. Его жестокие и хлесткие стихи, в которых живо переплетались реалистичность и даже приземленность с эпическими образами, были доступны пониманию фронтовика. Сам хорошо знакомый с фронтом благодаря постоянным корреспондентским поездкам, К.Симонов умел найти верные слова и затронуть нужные струны.
Однако предоставим слово самой пропагандистской поэзии К.Симонова. Вопреки сложившемуся в послевоенные годы мнению, самым известным во фронтовых кругах и активнее всего печатавшимся стихотворением поэта-пропагандиста в годы войны было не лирическое «Жди меня», а другое, не имевшее названия, которое в окопах метко окрестили «Про убей немца» и которое сам Сталин охарактеризовал предельно точно: «Стихи, которые действительно приближают нашу победу». Оно было написано летом 1942 г., в период самых тяжелых с прошлого года поражений Красной армии на Юге, вызвавших в войсках, даже несмотря на широкомасштабные репрессии советских карательных органов, катастрофический рост пораженческих настроений. Сам К.Симонов в послевоенные годы не любил вспоминать о нем, однако пропагандистская роль, которую сыграло это стихотворение, заставляет привести его полностью:

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;
Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчел
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал…
Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель…
Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,
Что погиб за Волгу, за Дон,
За отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал…
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел,— так ее любил,—
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви…
Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем,—
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей родиной не зови.
Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед,—
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят.
Раз фашиста убил твой брат,—
Это он, а не ты солдат.
Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!

Все предельно жестко и предельно ясно. Однако существует ряд моментов, на которые редко обращают внимание, но которые в 1942 г. кардинально увеличивали эффективность пропаганды К.Симонова. Во-первых, обратим внимание на образ родины и семьи – в их изображении совершенно отсутствуют «советские» мотивы. Это типичное русское село и простая крестьянская семья, вырастившие значительное большинство красноармейцев; всякие апелляции к советскому строю и партии большевиков намеренно отсутствуют. Более того, как пример воинской славы и стойкости для сегодняшнего красноармейца введена фигура солдата-отца, сражавшегося отнюдь не в коннице Буденного, а «за царя-батюшку на империалистической войне». Не менее интересно и то, что в этом, как и во множестве других своих самых выразительных стихотворений 1942-45 гг., К.Симонов обращается к своему читателю именно как к сыну русского народа и защитнику России, а не как к коммунисту или советскому человеку. Более того, первые откровенно «большевицкие» мотивы возвращаются в его политическую лирику только с окончанием войны. Не верится, что даже в самый тяжелый для СССР период войны К.Симонов вдруг внезапно разуверился в коммунистической идеологии, подняв вместо нее на щит старорежимные ценности традиционной крестьянской России и великого русского народа. На деле талантливый советский пропагандист прекрасно понял, что его стихи не должны были хрипло выкрикивать лозунги, как забравшийся на пустой снарядный ящик политрук перед безнадежной атакой. Они должны были спуститься в грязные прокуренные окопы, заглянуть красноармейцу в душу и суметь затронуть такие стороны его сознания, такие его эмоции, которые действительно заставят его возненавидеть врага так, что даже желание выжить отступит перед этим чувством. И еще один момент заслуживает внимания – тот самый образ врага. Опустим степень достоверности описания зверств фашистских нелюдей, а равно и дискуссию о том, как вели себя в оккупированной Германии войска Союзников. Отметим, что немец в изображении К.Симонова, несмотря на творимые им преступления, изображен как раз не «зверем, лишенным человеческого обличия», а, вопреки всему, человеком, у которого есть дом, жена и мать, и они точно так же ждут его. Такое очеловечивание солдата Вермахта (итальянца, убитого в излучине среднего Дона, незадолго до этого очеловечил Михаил Светлов – «Медный крест на груди итальянца…», 1942) совершенно не характерно для советской пропаганды, однако и оно имеет важный пропагандистский подтекст. К.Симонов как бы говорит красноармейцу: «Смотри, немец такой же, как ты. Ему так же страшно умереть, как и тебе. Поэтому он уязвим! Убей его!!»
Стоит обратить внимание, что для стихотворного стиля К.Симонова в заключительной части произведения характерны максимально броские, жесткие, хлесткие и буквально врезающиеся в подсознание фразы-призывы. Перед нами классический пример применения пропагандистом для воздействия на свою аудиторию (в данном случае -красноармейцев) не только убеждения, но и внушения посредством создания ярких запоминающихся образов, которые, как говорится, «отложатся на подкорках». Военные психологи полагают, что, чем ниже интеллектуальный уровень объекта пропаганды, тем эффективнее работают механизмы внушения. Надо признать, что основная масса бойцов Красной армии — малограмотные выходцы из крестьян, да еще и оторванные советским режимом от своих корней и традиций, повышенным «ай-кью», к сожалению, не отличались.
В «Если дорог тебе твой дом…» лучше всего проявился простой и эффективный почерк К.Симонова-пропагандиста с его умением определить наиболее перспективный объект пропаганды и безошибочно разработать методы воздействия на него с учетом его особенностей. Не удивительно, что Политуправление РККА фактически превратило стихотворение в штатную единицу вооружения.
Подобный же пропагандистский стиль демонстрирует К.Симонов и в другом своем стихотворении 1942 г., ставшем своего рада поэтическим дополнением к печально знаменитому приказу Сталина номер 227 «Ни шагу назад». Его возможно привести с некоторыми сокращениями.

Я знаю, ты бежал в бою
И этим шкуру спас свою…
Пускай ты этого не знал,
Но ты тогда убийцей стал.
В окоп, что бросить ты посмел,
В ту ночь немецкий снайпер сел.
За твой окоп другой боец
Подставил грудь под злой свинец…
Не смей о павшем песен петь,
Не смей вдову его жалеть!

Согласно воспоминаниям современников, на фронте листовки с этим стихотворением в массовом порядке раздавались бойцам сразу после зачтения в частях приказа номер 227.
Тему «Не шагу назад» К.Симонов вскоре развил в еще одном из своих фронтовых стихотворений, «Безымянное поле» (1942) по праву считающемся одним из самых удачных не только с пропагандистской, но и с художественно-выразительной точки зрения. Интересно, что на смену обвиняющему «Я знаю, ты бежал в бою…» здесь приходит тон задушевной дружеской беседы. Поэт не спешит однозначно ассоциировать всякий отход с позиций с трусостью; в отличие от заградотрядов НКВД, он может позволить себе провести разницу. Для усиления пропагандистского эффекта К.Симонов обращается к другим средствам. В мрачных героических тонах рисует он эпическую картину восстания мертвых воинов, отчасти перекликающуюся с фаталистическими мотивами фронтовой лирики Первой мировой войны («Поднял командою, словно в бою, мертвый, убитую роту свою»), а быть может — и с древними скандинавскими сагами.

Ты можешь ответить, что мертвых
Завидуешь сам ты судьбе,
Что мертвые сраму не имут,—
Нет, имут, скажу я тебе.
Нет, имут. Глухими ночами,
Когда мы отходим назад,
Восставши из праха, за нами
Покойники наши следят.
Солдаты далеких походов,
Умершие грудью вперед,
Со срамом и яростью слышат
Полночные скрипы подвод.
И, вынести срама не в силах,
Мне чудится в страшной ночи -
Встают мертвецы всей России,
Поют мертвецам трубачи.
Беззвучно играют их трубы,
Незримы от ног их следы,
Словами беззвучной команды
Их ротные строят в ряды.
Они не хотят оставаться
В забытых могилах своих,
Чтоб вражеских пушек колеса
К востоку ползли через них.
В бело-зеленых мундирах,
Павшие при Петре,
Мертвые преображенцы
Строятся молча в каре.
Плачут седые капралы,
Протяжно играет рожок,
Впервые с Полтавского боя
Уходят они на восток.
Из-под твердынь Измаила,
Не знавший досель ретирад,
Понуро уходит последний
Суворовский мертвый солдат.
Гремят барабаны в Карпатах,
И трубы над Бугом поют,
Сибирские мертвые роты
У стен Перемышля встают.
Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
Как мертвые следом идут,
Ты слышишь: не только потомки,
Нас предки за это клянут.

Тема обращения к дореволюционной воинской славе России звучит здесь еще более отчетливо. И в подобном же духе выдержан сам пропагандистский призыв, завершающий «Безымянное поле».

Клянемся ж с тобою, товарищ,
Что больше ни шагу назад!
Чтоб больше не шли вслед за нами
Безмолвные тени солдат.
Чтоб там, где мы стали сегодня,—
Пригорки да мелкий лесок,
Куриный ручей в пол-аршина,
Прибрежный отлогий песок,—
Чтоб этот досель неизвестный
Кусок нас родившей земли
Стал местом последним, докуда
Последние немцы дошли.
Пусть то безыменное поле,
Где нынче пришлось нам стоять,
Вдруг станет той самой твердыней,
Которую немцам не взять.
Ведь только в Можайском уезде
Слыхали названье села,
Которое позже Россия
Бородином назвала.

Что характерно для «Безымянного поля», оно основано не на принципах поэтического внушения, а содержит безусловную аргументацию лозунга «Ни шагу назад» примерами и образами, рассчитанными отнюдь не только на неразвитого деревенского парня из окопов, но и на более мыслящего и даже сомневающегося читателя. К.Симонов расширяет аудиторию своей пропаганды даже на тех, кто не готов сражаться и умирать за Сталина и ВКП(б), для кого Россия, в том числе дореволюционная, несомненно ценнее СССР. Что ж, как свидетельствуют современники, в рядах Красной армии и тем более в тылу было немало таких, и роль симоновской поэтической пропаганды в становлении боевого духа Красной армии тем значительнее, что он нашел подход и к таким людям. В отличие от подавляющего большинства своих соратников по пропагандистскому фронту, К.Симонов был универсальным агитатором — и для солдат, и для офицеров, и для их семей в тылу, и даже для недобитой большевиками интеллигенции старой закваски.
При этом, как вспоминают участники войны, со стихами и публиковавшимися преимущественно в армейской «Красной звезде» очерками К.Симонова на фронте были не только хорошо знакомы, им верили, а самого поэта не только в штабах, но и в окопах считали «своим» и знатоком фронтовой жизни. В принципе, довольно обоснованно. Если проследить корреспондентскую биографию К.Симонова в 1941-1945 гг., она почти вся состоит из фронтовых командировок, зачастую сопряженных с реальной опасностью и непосредственным участием в боевых действиях. «Я, за редчайшими исключениями, не ездил туда, где было тихо, я ездил туда, где что-то готовилось или происходило, — вспоминал позднее сам Симонов. — Реже рискуешь — меньше знаешь, хуже пишешь». Поэтому в своей роли пропагандиста он неизбежно сталкивался не только со стратегическими, но и с тактическими, местными задачами. Будучи и поэтом, и пропагандистом, и дисциплинированным политическим офицером, Симонов с готовностью брался за их решение, но здесь зачастую эффект оказывался обратным. Характерный пример — попытка «поддержать стихами» неудачное наступление Красной армии на южном участке советско-германского фронта весной-летом 1942 г., в котором с первых шагов крайне ограниченный успех оплачивался огромными потерями, и, соответственно, катастрофически падал боевой дух вовлеченных в него войск. К.Симонов сам стал свидетелем этого в Крыму. Он немедленно попытался подключиться к восстановлению морального состояния красноармейцев и, в первую очередь, к объяснению бойцам и командирам целесообразности действий командования и их жертв. В результате было написано стихотворение «Дожди» (1942), в котором К.Симонов удивительно жизненно и правдоподобно рисует картину провального наступления.

Нам в первый день не повезло:
Дождь рухнул с неба, как назло,
Лишь только, кончивши работу,
Замолкли пушки, и пехота
Пошла вперед. А через час
Среди неимоверной, страшной
Воды, увязнувший по башню,
Последний танк отстал от нас.
Есть в неудачном наступленье
Несчастный час, когда оно
Уже остановилось, но
Войска приведены в движенье.
Еще не отменен приказ,
И он с жестоким постоянством
В непроходимое пространство,
Как маятник, толкает нас.
Но разве можно знать отсюда –
Быть может эти три версты,
Две взятых кровью высоты
Нужны за двести верст, где чудо
Прорыва будет завтра в пять.
Уже в ракетницах ракеты.
Москва запрошена. Ответа
Нет. Надо ждать и наступать.

Как мы видим, поэт, похоже, пытается убедить в необходимости продолжения операции не только свою фронтовую аудиторию, но и себя самого. Очевидно, это ему не особенно удается, и во второй части произведения он скатывается в меланхолические воспоминания о далекой Валентине Серовой и впадает в уныние, как и окружающие его промокшие и усталые красноармейцы. Только, в отличие от них, его с этим унынием ждет не убийственная атака под кинжальным огнем румынских пулеметов, а горячий обед и сухое белье в расположении политуправления Приморской армии… «Дожди», вне сомнения, одно из самых лучших военных стихотворений К.Симонова, оно неподражаемо в описании гнетущей и убивающей повседневности войны для простого советского солдата. Однако это пример его провала, как пропагандиста, в решении местных, а не всеобъемлющих задач. Масштаб отдельно взятого участка фронта оказался для него мелковат, а верное служение правде способствовало тому, что нелепое поражение было изображено самим собой.
Пик деятельности К.Симонова на пропагандистском фронте Красной армии пришелся именно для критический для хода войны 1942 г. В последующие годы войны она заметно идет на спад, вытесняясь в поэтическом творчестве Симонова фронтовой и любовно-фронтовой лирикой. Сверхзадача была выполнена: «коренной перелом» достигнут, и, можно с полным основанием утверждать, достигнут в том числе благодаря К.Симонову-пропагандисту. Поэт мог позволить себе несколько расслабиться. Отдельные стихотворения пропагандистской направленности встречаются и в этот период, например, беспрецедентное по накалу патриотической экзальтации «Слепец» (1943), однако это теперь лишь эпизоды, да и продиктованы они, скорее, не идеологической необходимостью, а превратностями вдохновения. «Я смертельно устал от войны, хоть не вправе показать это», — признавался в 1944 г. сам Симонов. Тем не менее, показал…
В принципе, не следовало бы сбрасывать со счетов и пропагандистскую значимость наиболее широко известного стихотворения К.Симонова военных лет «Жди меня» (1941), даже несмотря на красноречивые буквы В.С. (Валентине Серовой) в посвящении. Несомненно, К.Симонов, как прозорливый человек, писал его с пониманием того, что, когда миллионы людей вовлечены во вселенское противостояние, остаться только между ним и его возлюбленной этим строчкам не суждено. Однако такого мощного эффекта он не ожидал. Помимо буквально ажиотажной популярности среди советских солдат и офицеров, «Жди меня» очень скоро перебралось даже через линию фронта. Переведенное на немецкий язык безвестным военнослужащим Вермахта (тем не менее явно с анамнезом высшего образования в области русской филологии), оно уже в 1942 г. пошло гулять в списках среди германских солдат и офицеров, а в 1944 г. было напечатано в небезызвестном журнале «Сигнал» (разумеется, без ссылки на автора, как пример фронтового фольклора). Переводами «Жди меня» на свой язык скоро обзавелись многие другие из воюющих стран (на венгерский, к примеру, его перевел фронтовой офицер граф Дьюла Караи, на английский и иврит – поэт и служащий британской армии Авраам Шленский, на польский — известная писательница левого толка Ванда Василевска, и т.д.) Угадав на собственном примере самый сокровенный инстинкт солдата — выжить вопреки всему и любой ценой, К.Симонов успокаивал его и себя самого романтической сказочкой, что главное, чтобы дома кто-то очень верно ждал, и тогда ничего плохого не может случиться…

Жди меня, и я вернусь всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть скажет: Повезло.
Не понять не ждавшим им, как среди огня
Ожиданием своим ты спасла меня.

К сожалению, никто никого не спас. Затертые листочки со строками «Жди меня» чаще всего находили среди вещей убитых. Сходясь после войны, выжившие солдаты любой из воевавших стран, не сговариваясь, изобрели общий тост: «За то, что все это кончилось, а мы еще живы. Ведь это чистая случайность!» И тому, что среди уцелевших оказался сам К.Симонов, он в самой меньшей степени был обязан своей «В.С.», как известно, увлеченной в годы войны известным военачальником К.Рокоссовским. Однако этого обстоятельства он, как пропагандист, предусмотреть не мог (в пропаганде женщины обязательно верно ждут, а солдаты всегда возвращаются!), а как человек не хотел в него верить. Это было еще одно фиаско К.Симонова, но здесь обстоятельства были действительно сильнее его энергии и таланта.
Обобщая все сказанное о пропагандистской роли поэзии К.Симонова в 1941-45 гг., вполне уместно будет предоставить слово исследователю его творчества Леониду Лазареву. «Все, что создавалось советскими писателями в годы войны, было подчинено одной задаче: укрепить силу духа тех, кто сражался на фронте… и работал для фронта в тылу. Лозунг «Все для фронта, все для победы!» распространялся и на искусство. Резко возрастало в ту пору значение его воспитательного потенциала, оно брало на себя пропагандистские функции. Решалась эта общая для всех художников задача разными способами… Симонов стремился глубже проникнуть в мир чувств воюющего современника, там отыскать то, что было основанием нашей конечной победы – в этом была гарантия его успеха!» Несмотря на то, что эти строчки написаны в 1970-е годы, добавить, как говорится, нечего. Да, Константин Симонов и его военная поэзия являлись составной частью механизма советской пропаганды. Но, в таком случае, это была самая технически передовая и работавшая с очень высоким коэффициентом эффективности часть.

Л И Т Е Р А Т У Р А:
1. Константин Симонов. Собрание сочинений в 10 томах. Москва, «Художественная литература».
2. Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 1, 2. Москва, «Художественная литература», 1982.
3. Леонид Лазарев. На штыках принесенное временем. Москва, 1979.
4. Давид Ортенберг. Июнь-декабрь сорок первого. Москва, «Политиздат», 1984.
5. Давид Ортенберг. Год 1942. Москва, «Политиздат», 1988.
6. Константин Симонов. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В.Сталине. Москва, АПН, 1989.
7. Константин Симонов, Илья Эренбург. В одной газете. Репортажи и статьи 1941-45. Москва, АПН, 1984.
8. Владимир Крысько. Секреты психологической войны (цели, задачи, методы, формы, опыт). Минск, «Харвест», 1999.
9. Илья Войтовецкий. Жди меня. h

Об авторе: Михаил Кожемякин:
Историк. г.Москва. Окончил Исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. В 2004 г. работал корреспондентом ИТАР-ТАСС в Софии (Болгария), в 2005-2007 гг. – в Белграде (Сербия). В настоящее время – предприниматель.
Другие публикации автора:
Автор: Михаил Кожемякин

7 комментариев

  1. Давно не читал такие интересные статьи.Столько для меня нового. Мы ведь составляем представление о каком-нибудь человеке и варимся в этом. А есть другие факты, другое интересное жизнеописание. Спасибо. И все-таки как позорлив был Симонов!

  2. Очень достойная работа, особенно в части литературно-психологического анализа стихотворения «Убей немца!»
    Недавно с огромным интересом просматривала подшивки газет «Правда» и «Красная Звезда» советского времени,это были действительно «органы пропаганды», и статьи Симонова там встречались мне довольно часто…

    Вот только один пассаж у автора меня смутил — по поводу «тайного, а иногда и явного антисоветчика Александра Твардовского». Это Твардовский-то антисоветчик?! :)) Лауреат Сталинских премий, награжденный тремя !!! орденами Ленина, многолетний секретарь Союза писателей СССР и кандидат в члены ЦК КПСС?! :))

  3. «успокаивал его и себя самого романтической сказочкой» — не надо бы так опошлять эти сильные строки — «жди меня». А статья интересная.

  4. Благодарю за добрые слова и благодарю за критику!
    Относительно антисоветских мотивов в творчестве Твардовского и его взаимоотношений с партийным руководством очень хотелось бы порекомендовать интересную статью Юрия Батурина:
    http://www.ng.ru/polemics/2000-04-08/8_tvardovski.html
    И еще одну — Романа Иванова:
    http://1001.ru/arc/lit_zametki/issue8/

  5. Про Твардовского всё верно. Он разрекламировал лагерного сексота Ветрова (известного под именем Солженицын), он позже создал пасквиль «Тёркин на том свете», закономерным итогом было то, что он спился.

  6. Думаю, жестко по отношению к памяти поэта. Но сраведливо. У нас не принято говорить в таком тоне о тех, кто своё имя носил, как знамя.

  7. «Он немедленно попытался подключиться к восстановлению морального состояния красноармейцев и, в первую очередь, к объяснению бойцам и командирам целесообразности действий командования и их жертв… Как мы видим, поэт, похоже, пытается убедить в необходимости продолжения операции не только свою фронтовую аудиторию, но и себя самого. Очевидно, это ему не особенно удается, и во второй части произведения он скатывается в меланхолические воспоминания о далекой Валентине Серовой и впадает в уныние, как и окружающие его промокшие и усталые красноармейцы. Только, в отличие от них, его с этим унынием ждет не убийственная атака под кинжальным огнем румынских пулеметов, а горячий обед и сухое белье в расположении политуправления Приморской армии»

    Открываем дневники Константина Михайловича с описанием его командировки в расположение Приморской армии и читаем: «Несколько слов о том, чего я тогда не записал в свой дневник. На самом деле в тот день я не только ходил в разведотдел и не только отлеживался после верховой езды в хате у Рощина, но еще и писал стихи, законченные спустя несколько лет, а напечатанные еще и того позже, после войны». Именно эти стихи «Нам в первый день не повезло»… То есть, вряд ли можно говорить о том, что Симонов пытался подключится к восстановлению морального состояния красноармейцев.
    И сухого белья тоже не было. Поесть было, но не в политуправлении армии. Да и есть от усталости Симонов, по его собственному признанию, не мог — «упал и заснул, как мертвый»…
    Зачем же такая вольность? Простите меня, Михаил, но мне кажется Вы меряете поступки человека того времени мировоззрением человека современного — Вашим собственным мировоззрением. От этого возникает неприятное ощущение фамильярности. Мол, мы все про этого Симонова знаем и о чем думал и зачем делал. Не надо так… Больше уважения…

Оставить свой комментарий