ЗАДНИЦА МИРА

Моим севастопольским друзьям с Северной стороны — Кириллу Маркелову и Игорю Жидкову посвящаю.

 40.Изображение 022Знакомая журналистка спросила, что значит в моём понимании «идеальный мужской отдых».

— Двухразовое питание, трехразовый секс и четырехчасовой сон! — пошутил я, — Спать лучше два раза раза по два часа, на влажной морской гальке, а еще много холодного брюта, много моря, пещер, дайвинга и просто счастливого шатания по побережьям, по незалапанным цивилизацией крымским закоулкам…23.Изображение 023

Было дело — я так и жил полтора месяца кряду на Северной стороне Севастополя….

В любом, даже очень достойном городе существуют свои «гарлемы» и «задницы мира», куда добропорядочные граждане не смеют совать нос. Вот и я почти всю свою долгую офицерскую службу пренебрегал и Северной стороной, и этой невзрачной площадью. В максималистском угаре я считал, что Северная — это не Севастополь.

Действительно, что в ней хорошего? Пыльная слободка с древними хрущевками и скворечниками времянок. Открываешь Википедию и читаешь: «…Площадь Захарова застроена пятиэтажными жилыми домами, цокольные этажи которых заняты магазинами, предприятиями сферы услуг, есть отделение банка и отделение связи… Посреди площади разбит сквер. Устроен также продовольственный рынок…». Типичная для захолустного уезда картина.

Долгое время площадь была безымянной, в тридцатых годах её нарекли именем Отто Юльевича Шмидта, учёного и полярника, но в 1954 году неожиданно назвали просто Северной площадью.

Чем не угодил отцам города Отто Юльевич Шмидт — математик, географ, астроном, геофизик, директор Всесоюзного Арктического института, Начальник Главного управления Северного морского пути, академик, вице-президент Академии Наук и Герой Советского Союза, автор космогонической теории происхождения Земли и Солнечной системы?!..

Порывшись в источниках, я прочел, что гибель «Челюскина» во многом была обусловлена амбициями, упрямством и морским непрофессионализмом руководителя экспедиции, который к тому же был бабником… Прочёл и подумал: «Ну, во-первых, сегодня мы вообще живем в атмосфере тотальной лжи, а во-вторых, какой талантливый, тем более гениальный мужчина не является бабником?!

Тем не менее, площадь переименовали, безлико обозвав Северной площадью. А в 1975 году нарекли площадью Захарова — командарма, войска которого освободили в 1944 году Северную сторону Севастополя.

Почему мне так долго не нравилось это место? Почему я так долго пренебрегал им, будучи молодым офицером и жителем славного города? Почему кажется, что площадь Захарова находится в заднице мира, если ты здесь же садишься в катер или на паром и через пятнадцать минут оказываешься на Графской пристани и площади Нахимова — в самом центре блистательного белокаменного города с троллейбусами, ресторанами, историческими памятниками и красивыми девушками?… Пятнадцать минут, не просто ожидания, а любования синим простором севастопольской бухты!

SONY DSCА вот обратный путь на Северную сторону, особенно в непроглядную южную темень, где тусклые фонари освещают сами себя, где невидимые лонгольеры пожирают в чернильном сумраке вокруг катера и бухту, и время, и пространство, и полнится душа чувством глубинной фрустрации связанной с неисполнением своего предназначения, и сам этот сумрак уже напоминает подсознание с плодящимися по углам комплексами неполноценности…

— Папа, куда мы плывём? — спросила однажды сидящего рядом пассажира, маленькая дочь лет пяти, — Куда мы плывём, разве там, в этой страшной темноте тоже город Севастополь?…

Я был очень молод, и будь эта девочка взрослой, ответил бы ей, что мы «плывём в задницу мира».

Тогда же я промолчал, но её папа вдруг посмотрел на меня и выразительно покивал головой.

Мы поняли друг друга без слов, более того, много лет кряду садясь в сумрачный катер, я мысленно спрашивал несуществующего внутри себя «папу» — куда мы плывем? Не «идём» не «движемся», а именно плывем…

А значит я в этот миг становился испуганной пятилетней девочкой? И невидимый «папа» отвечал мне изнутри: «В жопу, доченька!.. Ты плывешь в жопу и через десять минут окажешься именно там!..» Значит, я не мальчик? И никогда мальчиком не был? Значит, только казался им? Значит, это и есть фрустрация?

Площадь Захарова — особый мир… Здесь ещё сохранились выщербленные причалы для тех самых, помнящих меня молодым, городских катеров и паромов, и бухта вокруг причалов благоухает соляркой и дизельным маслом…

И город (если светло) видится на той стороне бухты каким-то прекрасным, но несбыточным, а если темно, то стайка пассажиров, жмущихся друг к дружке в ожидании катера, кажется свежепреставленными покойниками, ждущими лодку Харона, который отвезёт их в рай…

Поздние пассажиры, приезжающие катером из города на площадь Захарова, сходят на причал и беззвучно растворяются в сумраке, проходит три–пять минут и площадь Захарова снова пуста… Может быть тот же Харон привозит их из сияющего рекламой рая в сумрачный ад, где скрипят на ветру ревматическими суставами древние тополя?

Да! Если ты загулял на Северной стороне до полуночи и не успел на последний катер, то в город можно попасть только на такси, через Инкерман, что дорого и долго… Однако на пирсе много лет процветало круглосуточное кафе, где можно было на те же деньги кутить до утра и даже купаться в бухте.

И курортницы тянулись сюда как мотыльки на огонь из тенистых улочек частного сектора…И здесь же, на пирсе, сидели рыбаки из местных, у которых можно было купить ставридку, барабульку или кефаль и тут же, в кафе, поджарить…

Да! Здесь ещё жив маленький автовокзал, от которого отходят автобусы в Качу, Саки, Евпаторию и на Мекензиевы горы… Отсюда же разъезжаются маршрутки в Любимовку, Учкуевку, в Инкерман, Голландию и на Радиогорку…

До Учкуевки или Радиогорки за двадцать минут вполне можно дойти и пешком, а потом долго брести вдоль моря до самой Любимовки и дальше до Качи, купаясь и делая привалы в прибрежных кафе.

В противоположной от причала стороне площади Захарова импровизированный рынок, пивбар, магазинчик сувениров и алкогольный маркет, где торгует крымскими винами очень высокая и грозного вида девушка.

Друг Игорь говорит мне, что девушка эта по национальности этруска, т.е. от неё и произошли грозные римляне на Аппенинском полуострове, а если точнее, то этруски жили там до римлян. Какими же ветрами предков этой девушки занесло в Крым?

Во времена Римской и Византийской империй, Херсонес, расположенный на месте нынешнего Севастополя, являлся чем-то вроде нашего Магадана — сюда ссылали неугодных и опасных для империи людей, например, поэта Овидия… «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря…»

На площади Захарова запахи сезонных трав и кустарников перебивают ароматы соляра и бензина… Повсюду — в сквере, у магазинчиков, причалов и на автовокзале множество бомжей, алкашей, бродячих кошек и собак, которые органично уживаются друг с другом. Только здесь я видел как бомж делит с беспородной собачонкой караимский пирожок, а собаки нюхают бродячих кошек под хвостами.

Да ещё здесь во множестве бродят иссушенные солнцем южные старухи, которые забыли умереть двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад… Некоторые из них торгуют семечками, укропом или пытаются сдать отдыхающим некомфортабельные апартаменты…

И сами здешние отдыхающие под стать местной фауне, впрочем, красивых девушек Харон в курортное время завозит и сюда… Удивительно, но на площади Захарова красотки становятся общительнее и сговорчивее…

В девяностые и нулевые годы на площади Захарова торговали зеленью, фруктами и овощами на каждом квадратном метре. Да! В углу рядышком с автостанцией, притулилась татарская пекарня, где пекут знаменитые на всю округу караимские пирожки и самсу с мясом и сыром. Здесь же особенно много попрошаек и хорошеньких курортниц.

А чуть дальше, при повороте на Учкуевку, знаменитый «Катькин столб» — верстовой знак времён матушки Екатерины, а ещё чуть дальше сиреневое лавандовое поле, за которым пронзительно синеет море…

Рядом тот самый интернат №5, для меня «тот самый». Однажды на Учкуевке я познакомился с девушкой, мы сидели в ночном пляжном ресторанчике и плавали в августовской, флюоресцирующей в лунном свете воде… А потом девушка притащила меня сюда. Оказывается, в интернате «квартировала» их туристическая группа из Иваново.

Мы дали взятку заспанному вахтеру, и в поисках уединения, забрели в спальню, где стояло десятка два «пустых» кроватей с панцирными сетками… Сдвинули две кровати, набросали сверху, в три слоя, матрацы, лежащие здесь же, в углу…

Лана (так звали девушку) включила маленький транзисторный приемник: «…Мо-ой маленький плот… Свитый из песен и слов… Вовсе не так уж пло-ох!…»

Я проснулся на рассвете под пенье птиц в интернатовском саду, облокотившись на матрац смотрел и смотрел на разметавшееся рядом упругое, смуглое, бархатное бесстыдное великолепие, слепок которого до сих пор хранится подсознании…

Но, самое главное (или страшное!) — в питерском доме, в который мы въехали два года спустя, красовалась, прямо у лифта, надпись: «ПОМНИ ПЯТЫЙ ИНТЕРНАТ!..»

В мире так много пятых интернатов? Или эта надпись сделана кем-то именно для меня?

А ещё неподалеку любимое мною Братское кладбище, где покоятся павшие в Крымской войне защитники города…

***

 Мы сидим с другом Игорем на краешке пирса и запиваем кислым инкерманским рислингом теплую караимскую выпечку. Распивать нынче, вообще-то нельзя, но на Северной стороне до сих пор можно делать много такого, чего не поймут в городе…

После первой бутылки Игорь говорит о том, что сакральный центр Севастополя вообще-то находится в Инкермане и ещё на площади Захарова, а сияющий огнями белый город люди по ошибке построили на другой стороне бухты, за что севастопольцы будут кармически страдать и расплачиваться, пока не поймут, не осознают и не покаются.

Плаваем в теплой сентябрьской бухте. Удивительно, но она стала гораздо чище со времен девяностых и нулевых… Бархатным театральным занавесом рухнули на площадь и море сумерки, и прибывающие катера узнаются лишь по красным и зелёным бортовым огням.

Снова бегу за вином к этрускам. Игорь рассказывает о том, что накануне Крымской войны в планах императора было строить набережную по типу Приморского бульвара на всей Северной стороне вплоть до Константиновского равелина. Но Севастополь был разрушен и не сбылось…

После второй бутылки говорю Игорю, что не прочь попасть в плен к двухметровым девушкам этрускам…

— Нет, нет, Вовчик! — возражает приятель — Ты не представляешь, насколько это ужасно — быть растерзанным этрусками! Не представляешь! Этрусские женщины были властны, свободолюбивы, занимались политикой, воевали, на пирах возлежали рядом с мужчинами и пили наравне с ними!..

Чуть позже я прочёл, что этрусские женщины устраивали пирушки-девишники, на которых насиловали своих пленных врагов, а насытившись, с хохотом резали им глотки.

Снова плаваем, а потом закупаем у девушки этруски (теперь я взираю на неё с почтением и страхом) четыре бутылки шампанского и идём в гости к Кириллу, который живёт здесь же, если чуть подняться от площади по каменной лестнице к памятнику Гвардейцам командарма Захарова, освободившим Северную сторону Севастополя.

По пути Игорь рассказывает о том, что все магазины и магазинчики на площади принадлежат одной и той же хозяйке, которая постепенно скупила их за последние пятнадцать лет.

— Она тоже этруска? — опасливо спрашиваю я.

— Хохлушка, — отвечает друг, — Всё смешалось на площади Захарова — татары, караимы, хохлы, кацапы, этруски…

Кирилл родился здесь же — в двухэтажном домике, построенном немецкими военнопленными в начале пятидесятых.

Маленьким мальчиком Кира любовался фантастическими закатами над створом Севастопольской бухты… Потом уехал в Москву, поступил в МГУ и как-то незаметно стал профессором филологии, был известен, преподавал даже на Валдайских форумах, а потом выгорел, вернулся домой, унаследовал квартирку умершей мамы, семьи не завёл, живет один, преподает в местном филиале МГУ, куда ездит на старенькой иномарке через Инкерман, и так пять дней в неделю…

В городе, в том самом блистательном парадном Севастополе Кирилл жить не желает…

Маленькая двушка профессора завораживает уже с порога. Здесь всё, как и было сорок лет назад, со времен его покойной мамы. Портьеры даже на дверных проёмах. Часы с кукушкой и гирями на цепочке. Мебель в чехлах. Старинные плюшевые диваны… На маленькой увитой виноградом лоджии письменный стол и спартанской жёсткости тахта, где можно прилечь, слушая пенье птиц. За окном море, которое с недавних пор Кирилла перестало вдохновлять и вызывает депрессию…

Пьём шампанское. Кирилл говорит о том, что это всё наносное, на море можно глядеть или не глядеть, а вот воздух тут изумительный, удивительный покой и даже в выходные дни в город не хочется.

В Москву Кириллу тоже не хочется, а вот если он когда-то вдруг задумает куда-то перебраться преподавать, то только в Петербург. Профессор обожает гулять вдоль канала Грибоедова, подняв ворот пальто. Я тут же предлагаю ему поменяться на год квартирами, но Кира отвечает, что покинуть площадь Захарова пока не готов.

Игорь говорит, что стихийный рынок на площади скоро закроют, облагородят сквер в центре площади, витрины магазинов по периметру приобретут единообразный вид и, уж конечно, уберут бродячих кошек, собак и алкашей с бомжами… Площадь Захарова станет чистенькой и скучной…

А какие ярмарки, какие соленья, какие виноградные распродажи знала площадь Захарова! И какие запахи! И почему обустроенная площадь заведомо кажется мне чужой, как дорогущий протез, который всё равно не способен заменить ногу инвалиду… Такое чувство, будто это и мой будущий протез.

Друзья идут провожать меня на катер. В девять часов вечера на площади Захарова темно, как и должно быть в заднице мира… Но мы ещё успеваем купить вина у девушки-этруски и горячей самсы у татарки с выносного лотка.

В ожидании катера потягиваем качинское каберне, и вдруг я пронзительно чувствую, что не хочу отсюда уезжать. Я хочу поселиться и жить на площади Захарова, в такой же квартирке, как у Киры, выходить поутру за караимской выпечкой, купаться круглый год в бухте прямо у катеров, покупать алкоголь у этрусков!

Я хочу, как Игорь, смотреть с балкона на прибывающие катера, из которых выходят люди и растворяются в чернильной мгле площади, хочу кормить самсой бродячих собак и кошек, хочу давать мелочь на бухло местным алкашам.

Я стану здесь знаменитостью, кем-то вроде местного Хэмингуэя и аборигены будут объяснять это приезжим, тыкая в меня пальцем: «А вот и ОН идет!.. Да, да, именно ОН, тот самый…»

Хочу среди ночи заходить в прибрежное кафе, где меня знают и завсегдатаи и персонал, и уходить оттуда в обнимку с очередной загулявшей юной курортницей.

В часы, когда не пишется, хочу бесцельно бродить по периметру площади, переходя из магазинчика в магазинчик, а потом подолгу зависать в сувенирном, обсуждая с продавщицей достоинства местной керамики, говорить ей о том, что интерьер заведения будто скопирован с сюжета Стивена Кинга «Необходимые вещи». Кстати, Игорь много лет покупает в этом магазинчике подарки для друзей.

Я хочу встретить однажды на площади Захарова самого себя — наивного молодого лейтенанта и уговорить его не заводить семью, и разменять свою будущую городскую севастопольскую квартиру на панельную хрущобу на площади Захарова. Только здесь, на площади Захарова можно написать лучшие рассказы, повести, а может даже роман!

Юноша будет отчаянно возражать, что хрущёвки на Северной маленькие и со смежными комнатами, что здесь темно, провинциально, что красивые девушки отказываются приезжать сюда из города даже в гости, потому что здесь «жопа мира».

Но я не сдамся, я отведу его в винный магазинчик к этрускам и после очередной бутылки инкерманского «сухарика» юноша со мной согласится. А попросту, это я соглашусь с самим собой.

 

 

 

Владимир ГУД

Об авторе: Владимир Гуд:
Прозаик, поэт, фотохудожник, журналист. Фамилия на языках западных славян означает «музыкант». Окончил морской факультет Военно-медицинской академии (Санкт-Петербург), подполковник медицинской службы. Служил на флоте, был командирован в Афганистан, Африку, на Кавказ. Работает в газете «Моя Семья». Живёт между Петербургом и Севастополем.
Другие публикации автора:
Автор: Владимир Гуд

Оставить свой комментарий