Сергей Крупняков. Зимний переход.(в авторской редакции) Повесть.

сайт Гикия В тот год осень была холодная, ветреная и я никак не решался идти в одиночку на переход. Казалось бы, чего бояться – десяток другой миль от Балаклавы до Севастополя – дело не хитрое. Но я-то знал, что это далеко не так. Мало ли что может случиться в пути…Может резко смениться погода.  Может отказать мотор на прижиме, и тогда близость скал Фиолента окажется катастрофически опасной. Тем более, что дотянул я до декабря, и дальше в Балаклаве отстаиваться было просто невозможно. Я старательно и скрупулёзно подготовил свою маленькую шхуну к переходу, и принял окончательное решение — завтра на переход. Партнёра для перехода я и не искал – это и понятно. Рискуя собой, ты не имеешь права рисковать, кем-то ещё. Правда, мужики — яличники, все знали, что я завтра иду на переход. Но никаких комментариев на этот счёт я не услышал. Да и каких комментариев я мог ожидать, от этих суровых, молчаливых просоленных морским ветром капитанов? Им и своих забот хватало.

Итак, вечером, в среду, когда всё было готово, я так ухандохался с подготовкой судна, что решил провести остаток вечера в «Купринской таверне». Там не плохо кормили, да и вид из окна на бухту был хорош. Впрочем, я так устал, что мне было не до вида.  Народу в тот будний вечер почти не было. И вот, когда я, уже сытый и довольный, сидел тупо глядя в окно, и не спеша потягивая светлое Таврическое пиво, в таверну вошёл довольно странный человек. Одет он был в защитного цвета, старый, потрёпанный брезентовый плащ с капюшоном. Он снял со спины огромный, невиданный в наши времена, абалаковский рюкзак и не спеша осмотрелся. Вид у него, прямо скажу, был удивительный. Просто персонаж из девятнадцатого века. Движения уверенные, спокойные, не суетливые. Он не спеша обвёл взглядом редких посетителей, и как только дошёл до меня, пристально взглянул прямо мне в глаза и решительно подошёл к моему столику…

-  Позволите? – сказал он довольно вежливо надтреснутым мужицким басом.

-  Да ради бога, — ответил я сдержанно.

Место он выбрал, самое разумное – спиной к стене, лицом к окну и к выходу из таверны.

-  Рюкзачок оставьте в гардеро…- подавальщик осёкся на полуслове. Да и любой бы, наверное, осёкся, после «душевного» взгяда посетителя. Он поставил рюкзак к ножке стула, не спеша снял плащ, уселся на стул. Не спеша расстегнул постромки рюкзака, так же не спеша, застегнул их вокруг спинки стула.

Подавальщик подошёл, явно недовольный манерами этого странного человека. Молча он приготовил блокнот и карандаш, устремил взгляд на посетителя.

-  Мне люля кебаб, — он нарочито спокойно поднял взгляд на подавальщика. И надо сказать, тот аж присел, от этого спокойного, взгляда.  — Но, только, любезный, ты уж постарайся – людя поменьше, а баб побольше…И пивка, светлого, крымского… и бочкового, если можно…

За лето я много народа, всякого разного, перевидал на своей шхуне. Это был первый год моей шкиперской практики в Балаклаве, и впечатления ещё были яркие, не замыленные рутиной. Но такого увидел я впервые. Да и то сказать – специфика нашей морской работы такова, что надо при первом же взгляде понять – что за птица перед тобой. Это и понятно: в море, да ещё в шторм, надо заранее знать, как с кем себя вести. Заранее. На кого положиться в переделке, кого загнать в кэбин, тобиш в рубку, и закрыть на засов. Кого ободрить спокойным видом и шуткой.       И, видимо, с этими мыслями я и устремил взгляд на своего нового соседа. Он достойно выдержал взгляд, как то с пониманием хмыкнул себе в окладистую, седоватую бороду, как старому другу . сказал:

-  Серёга, Пират, ты , что ли будешь?

Я дал долгую паузу, сдержанно ответил:

- И что?

- Да ты не боюсь, я свой, такой же прибацанный, престарелый романтик, как и ты. Только бизнес у нас с тобой разный. Откель знаю про тебя? От брательника мово, от Кирюхи. Он летом гудел тут, в Балаклаве на радостях, вот и рассказал мне про тебя. Гыт, самый счастливый день в моей жизни, когда я на шхуне, с Серёгой Пиратом, и с конторой моей, до ночи в море гудел. Всё вспоминал, как ты на ночь, закинул их в Мраморку, как набил им скорпен и бычков, и, гыт, вкуснее ухи он отродясь не едал.

-Что-то вспоминаю, — сказал я, уже более мягким тоном. — Кирилл его звали? Археолог? Из Ростова?

-  Виш , что то вспоминаешь . – Он многозначительно и как-то задумчиво посмотрел в окно. -  А для него – самый счастливый день в жизни…И знаешь, что больше всего его поразило? Не знаешь? А я тебе скажу. Не раз он вспоминал, что денег ты за уху и за ночную рыбалку не взял, отказался.  Что — то типа того, что дневная прогулка – это одно, а уха – дело душевное…

Вот тут я вспомнил окончательно. И верно, был такой эпизод.

- Вот после того, после его рассказа, всё лето думал я в Балаклаву вырваться, на шхуне на твоей, пройтись, морем подышать… да работа всё не давала…

-  Авы, похоже, тоже археолог? – спросил я уже совсем по-свойски, как старого знакомого.

Он немного помолчал, потом, после едва заметного вздоха, сказал:

-  Археолог, етишкин корень, археолог, что-то типа того…

Мы помолчали. По ходу еды, он только заметил:

- И всёшки, сплошной люля…

Но ссориться с подавальщиком не стал, и когда дело дошло до пива, тихо спросил по ходу, как у своего:

- Ну, так чё, Аркадич, прокатишь?

Я не сразу ответил. Оно, конечно, заманчиво взять на переход надёжного мужика. Опять же, мужик совсем мне не знакомый. Поди, предугадай, что он в пути отчубучит. Да ещё и «…археолог, етишкин корень…».  А там, в море, надеяться не на кого. И не на что, кроме как на свои силы, да на роднулю свою, шхуну. Тогда она даже имени не имела. Так, плавсредство № 07 61…Но даже без имени, была уже для меня живая, верная и надёжная подруга.

С другой стороны – вроде как сами небеса дают мне попутчика, и не из заваляшших…По всему видно- крепкий мужик…

- Ухожу я завтра, в Севастополь, — сказал я как можно более безразличным тоном. — Всё, сезон закончился, припозднился ты, браток…

- Так мужики говорят попутчик тебе нужен… на переход от. Вот и пошли удвох. Может, и я на что сгожусь. Правда, моряк я не ахти какой. Но во Фриско, на шхунах рыбацких, пришлось лямку потянуть. Да и в Плимуте корпуса яхтам драил, будь спок.

- Оу, ю ноу инглиш лэнгвиджь? – Решил я блеснуть своим английским.

Он посмотрел на меня с какой-то затравленной скукой, ответил:

- Ес, ай спик инглиш разэ вэл. Бат я дон т лайк то спик зеэт  рэтс лэнгвиджь. Иф ю хэв насын эгэйнст ит, лэтс спик рашн?

- Ничего против не имею. – ответил я примирительно, — а что, сильно достали потомки Джека Лондона?

Он усмехнулся, как-то с горечью, в сердцах сказал:

- Они понятия не имеют, кто такой Джек Лондон… вырожденцы. Только о жопах и говорят…Даже и говорить не хочу о них…Так как, идём завтра?

Я опять дал паузу. Видно сказался и тут шкиперский профессионализм.

- Вы так обо всех англичанах думаете, или…

-  Или, — не дал он мне завершить фразу. – пахали там со мной и классные мужики… каких и у нас поискать… Только их не видно, а это всё плавает н верху… Даю сто баксов, — он тут же вынул из нагрудного кармана куртки деньги, положил их на стол.

- Бери, бери, пока не передумал, — усмехнулся он.

Против такого аргумента крыть мне было нечем.

-  Пиво моё, — сказал он совсем уж дружеским тоном, — жрачка твоя… Идёт?

-  Идёт, — улыбнулся я. – Завтра в восемь. — Завершил я сделку.

Не успели мы вдарить по рукам, как нечто вдрызг бухое, в старой потёртой афганской военной форме, нагло подсело к нам за столик и сказало:

-  Мужики, я с вами…

Мы оба, как по команде, крякнули со смехом, так оно было комично, безлико, и нагло…

- Ты, вообще, кто такой? – уже на правах члена команды, спросил у бухарика мой новый компаньон.

- Я? – Невозмутимо выпятил грудь человечек. – Я Вова. Токо что с Авгана… И любого уложу в айн момэнт! И не смотри, что у меня всей массы — бараний вес. Так замандрачу по мардасам, мало не будет…Я в Авгане пачками их валил!

- Ну, так в чём же дело? – с усмешкой сказал мой новый матрос.

-  Чё, чё , в чём дело ?

- Ну, как в чём? — опять едва заметно усмехнулся он, — давай, вали меня.

Дальше я не успел ничего и заметить. Вова вскочил, рыпнулся на археолога, каким -  то непостижимым образом оказался на полу, на четвереньках, с заломленной за спину рукой. Причём всё это удивительно тихо, чисто, и без видимых усилий. Детина встал, держа Вову за руку, провёл несколько шагов на четвереньках, потом поднял и вывел его тихо к двери, открыл вовиной головой , но очень осторожно и аккуратно дверь , и одними только пальцами ладони высвистал  Вову на набережную.

Подоспевшему подавальщику он вежливо сказал:

- Вы уж проследите…

- Да, уж…- ответил тот. – Он нас тут давно всех заколебал…

Мы ещё посидели некоторое время молча, и, оставив деньги на столе, молча вышли из кабака.

Прежде чем расстаться, уже на набережной, мой новый матрос протянул мне дружескую руку и не громко сказал:

- Прокл, меня зовут…Проша…

На том мы и расстались.

 

 

Утром, ровно в восемь, как и договорились, Прокл подошёл к шхуне, явно в отличном настроении. Я к тому времени уже прогрел и заглушил дизелёк, а всё остальное было уже готово с вечера.

-  Добро на борт? – спросил он с едва скрываемой улыбкой.

-  А что тянуть? – в такт ему ответил я вместо приветствия. – На «ты»?

-  Идёт, — просто ответил он и ловко вошёл на судно. Надо сказать, шхуна моя почтительно просела от его богатырского веса. Я указал ему на сидушку, покрытую предварительно тёплым, шерстяным одеялом. Завёл дизель, не спеша оттолкнулся от причала, дал судну ход.

- Движёк прогревать не будем? – сказал он спокойным дружеским тоном. Я промолчал. Удобно устроился на своей любимой алюминиевой плоской канистре. Предварительно я залил в неё горячую воду, и теперь, покрытая шерстяным одеялом, она приятно согревала сидушку и меня, да и обзор с неё был лучше. Когда шхуна вышла на центр фарватера, и суетиться мне было уже не о чем, я спокойно сказал:

-  Да прогрел я движок, с утречка ещё. Так что будь спок.

-  Вот это дело, — сказал он.

Лодок на фарватере почти не было, солнце только что осветило из-за гор бухту, воздух был удивительно свеж, да и не холодно совсем было. Прокл, не скрывая восторга, подставил своё лицо лучам скупого зимнего солнца, и так замер надолго, молча. Я тоже молчал.

Когда судно вышло из бухты, я сказал спкойно по-свойски, чтобы не молчать:

-  Похоже, вы давно не отдыхали? –   Я сказал это, когда судно поравнялось с золотисто алыми, от лучей утреннего солнца, скалами Василёвой балки.

-  Вообще, не припомню, когда. — ответил он просто. И, немного погодя, спросил:

-  А что, Аркадич, паруса не пора ставить? А то я помогу, если чё дак?

-  Рановато, — сказал я. – Надо пройти Василёву балку… а уж тогда и поставим.

-  А чё так?

-  Да тут, в балке низина, не низина, а труба иерихонская… Раз, как то, так ветерком меня дунула, чудом спасся! Положило судно набок, я и крякнуть не успел. А я один был, шёл под всеми парусами, да так положило, что гик воду гребёт, и вижу – вода по сидушке лупит. Думал всё, кранты. Чудом спасся. Повернул как – то против ветра, судно выпрямилось, а паруса трещат, бьют, хлопают по тросам, мачты дрожат, гнутся…  А я один, и руль бросить нельзя, и паруса спустить надо! Не помню, как выпутался…

-  Вот и я тоже, чудом вырвался …

- А что, в археологии, тоже передряги бывают? – Полюбопытствовал я.

-  Бывают, Аркадич, ещё какие бывают, я ведь не простой археолог…

-  А какой такой не простой? – сделал вид, что не понял я.

-  Я, Аркадич, чёрный археолог… вот так-то.

Мы помолчали. Небольшой шквалик из Василёвой балки слегка накренил судно. Но в целом, ветер был слабый.

-  Что ж, учиться не стал? – спросил я напрямик. – Был бы сейчас доктор наук…

- А я и есть доктор наук…только в прошлом.

- Как это? – не понял я.

В Киеве учился, там же карьеры строил, артефакты уникальные находил… только добрые дяди академики киевские, всё это золото втихаря на запад, за бабки за большие…Вот так вот.

- И что дальше? – стал закипать я. – Есть милиция…

-  Не смеши, Аркадич… вот генералы — то их и крышевали… Терпел, терпел, и дал одному в торец. И быстренько оказался на нарах.

Я замолчал. Довольно долго мы шли молча. Первый не выдержал Прокл:

- Удивляешься, зачем это я так расквасился перед тобой? Не удивляйся. Тут всё дело в Кирюхе, в братишке. Шибко он тебе доверяет. Да, кстати, просил он передать тебе кое-что.

- Интересно, — искренне удивился я. – Что же это?

- Можно потом, Аркадич?

-  Потом так потом, — ответил я.

Хотя, признаться, сильно он меня заинтриговал этим «…кое — что…». Помнится, Кирилл, при расставании, сказал мне:

- Теперь я перед тобой в долгу, Аркадич…а долго быть в долгу я не привык!  На том и расстались тогда. На долго я запомнил взгляд Кирилла… Взгляд сильного человека, который бит перебит судьбой, и, казалось бы, ни во что уже не верит. А вот на тебе!

Помню, подумал я тогда: « …такой если поверит – горы для тебя свернёт… а если обманешь  его –  тогда не сдобровать ».И Прокл , похоже , был такой же. Правда, это как — то не вязалось с его теперешной профессией.  Что бы понять сей парадокс, я не выдержал, спросил:

- Чем же ты, теперь, Проша, от дядей киевских отличаешься?

Прокл, еле заметно, но вздрогнул от этого лобового вопроса. Долго молчал, время от времени с любопытством поглядывая на меня, будто что – то вспоминая. Наконец, сказал:

- Да, прав был Кирюха, с тобой не поюлишь…Ну, так слушай. Не верю я тем, на бугре. Ни киевским, ни московским. Одна шайка лейка. А жить как – то надо. Если попадается что — то уникальное, иду на почту, шлю в Эрмитаж. Но и им я не верю. Так что, к посылочке шлю копии письма в пять адресов. Так, что стырить, втихаря у них уже не получится.

- И что, не вычислили вас?

- Пытаются, да я умный. Не зря ж, я про передряги вспомнил. Только там передряги, покруче твоих   шкваликов.  Покруче.

Ветер, с тихого зюйд – оста, довольно круто стал меняться на чистый норд, волна увеличилась. Но это не помешало бы поставить хотя бы стаксель, для начала. Хотя, при такой резкой смене ветра, не мешало бы чуток погодить. Прокл, словно прочитав мои мысли, сказал:

- Ветер меняется… Похоже, упустили мы фордачёк…

-  Ничего, подождём малёхо, — ответил я Проклу, про себя отметив, что волокёт, Проша, нечего сказать. Чтобы поддержать разговор, спросил:

- И как сезон? Есть что интересного?

Прокл , чуть помедлив, ответил:

- Да, тут кому как. По мне, так три английских штуцера – ой как интересны. Да и цена у них добрячая…

-  Ух, ты! – не выдержал я восторга! – Тут не одной сотней фунтов пахнет…

-  Не одной сотней? – Усмехнулся Прокл , — поднимай выше! Даже, говорить тебе не буду, чтобы не расстраивать.  И наткнулись мы на эту пещерку чисто случайно. Тут у вас стройку затеяли рыбачки. Ну, и наткнулись на пещеру под берегом в бухте. Дурачьё, конечно, даже не посмотрели, что в глубине. Да оказался там один чувачёк, секастый. Залез ночью в глубь пещеры, а там, нечто вроде блиндажа английского. Ну, выволок, что успел, и первое, что он сделал, так это нажрался на радостях водки, и начал палить из штуцера, ночью, по уткам в бухте. На охоту пошёл. Вызвали ментов. Но, как говорят, дурак, дурак, а соображает. Когда менты подъехали, он со страху, все штуцера и палаши утопил под своим яликом, на причале, а узел со шмотками английскими, и с бумагами, выкинул на свалку, на костёр, прямо тут, на заднем дворе причала, и поджёг. Ну, менты, конечно, его за грудки… а он, понятно, прикинулся шлангом, мол с голодухи сделал самопал и, с него и стрелял по уткам. Так бы и слилось бы всё без шума, но один мент, при шмоне нашёл у него английский пистолет. И втихаря спрятал. А мент тот, был брательника моего, корешочек. Ну, а дальше, понятно – взяли мы того Пашу за цугундер, всё выложил, как цыпа.

Прокл на этом как бы и завершил свой рассказ, но чувствовалась   какая – то недоговоренность. Я терпеливо молчал, чуя что- то потрясающее в конце рассказа. Но и Прокл замолк. Я довольно долго молчал. В конце концов, не выдержал, спросил:

- Так бесплатно и забрали всё у Паши?

-  Почему бесплатно? – Прокл даже слегка обиделся на мой вопрос, — дали ему пятьсот долларов. О счастья Паша запил, и через неделю увезли его на хутор… Дальше что не знаю….

-  А узел, что стало с узлом на свалке? Так и сгорел?

-  Узел? – Усмехнулся Прокл, — вот из-за узла этого я тут и оказался… Когда Паша привёл нас на свалку, костёр ещё дымил. В тот день, как раз дождь прошёл, вот всё и не сгорело. Бляхи, пряжки, мы выбрали, конечно. Но в центре узла оказался свёрток, ткань обгорела, но кожа выдержала. А там, внутри, бумаги. Старые, жёлтые, видно – рукопись какая – то. Что с ней делать? Вот, Кирюха и решил дать её тебе. Хоть на неделю, хоть на месяц. Чтобы ты посмотрел, перевёл, дал ей оценку. Если ценное что, сдадим, с тобой поделимся. Пятьдесят на пятьдесят. Вот, это и есть Кирюхин должок. Типа подарка тебе. Переводчика — то найдёшь?

Дух, у меня, конечно, перехватило. Попытался я скрыть своё волнение, но ничего у меня не вышло.

- Да, чё ты напрягся – то, Аркадич? Обычное дело. Ты за нас держись, не пропадёшь. У нас таких делов, пруд пруди…

- Да, лексика у тебя, Проша, прямо скажем, не профессорская, — сказал я после паузы.

-  А что делать, Аркадич? Битие определяет сознание. Я ведь, по рождению казак донской. Вот отсель и лексика. Чё — то ты за парусами плохо смотришь! – Усмехнулся он. – Свалены в кучу, по левому борту, в щель. Не порядок!

А и верно! Генуя моя, огромная, любимая геннуя, действительно кучей свалена в проходе между рубкой и перилами левого борта. Я так к ней привык, что и не заметил, что она действительно, лежит горой, вместо того, чтобы на завязочках, красоваться вдоль левого борта.

-  Удивительно, — сказал я.- Быть этого не может… но факт есть факт…Ну -ка, сядь на руль.

Я передал штурвал Проклу, двинулся вдоль левого борта, держась за вантины, ибо ветер усилился, и волна была уже душевная…Но пройти к носу мне не удалось. Как только, я наступил на парус, дикий вопль вырвался из-под смятого дакрона. Что — то, начало трепыхаться под парусом, и, каконец, мы увидели…Вову! Заспанное, лохматое, синюшное, безликое! В одной лёгонькой. летней авганской , потёртой форме, нагло уставилось на меня. И не менее нагло сказало:

-  А шо? Куда ты меня теперь вытуришь?

И я, и Прокл, потеряли дар речи. А что было делать? Взял я Вову за загривок (иначе протащить его было невозможно. Сам он, точно, упал бы за борт), я протащил его по левому борту, усадил на сидушку рядом с Прклом. Он опасливо покосился на Пркла, затравленно сказал:

- Вот, только попробуй… У меня папа, генерал КГБ, ты ещё в море будешь, а тебя уже повяжут…

-  Ладно, боюсь, — усмехнулся Прокл.

Я сел на сидушку правого борта, задумался. Что мне теперь с ним делать? Теперь и поговорить — то с Проклом  , доверительно, не выйдет. А поговорить бы надо. Да и одет Вова – хуже некуда. Замёрзнет через полчаса. А я, как на зло, все шмотки и лишние одеяла, оставил в хижине на причале.

-  Что мне с тобой теперь делать, чудо в перьях? – сказал я в сердцах, — Замёрзнешь, ведь, чучело!

- Я замёрзну! – Взвизгнул возмущённо Вова. И, недолго думая, прыгнул за борт, прямо в предвечерние, с золотистыми гребнями, декабрьские волны.

 

…Выловить Вову было не просто.  Но мы сделали это. Я быстро дал Проклу багор, сбросил газ, направил судно в плотную, к барахтающемуся в уже не золотистых, а больше алых, вечерних волнах, Вове. Прошло минут десять, пока я разворачивался, маневрировал, шёл на малом газу к нашему новому пассажиру.

-  Не боись, Аркадич, г….. не тонет . – Сказал спокойно Прокл, поддевая крюком багра это создание природы. – А, ведь и верно, бараний вес! – Добавил он, довольно легко вытаскивая Вову на палубу. Мне даже не пришлось сходить с моего капитанского места. Прокл молча начал раздевать Вову. Тот, умудрился изловчиться, и ударил Прокла прямо по щеке кулачишком… Прокл, спокойно взял Вову за волосы пятернёй, (а волосы у Вовы были густые, неопределённого цвета) и несколько раз пошлёпал своего визави ладошкой по щекам, как по боксёрской груше, пока Вова не перестал дёргаться. Затем он аккуратно положил Вову на тёплую, прогретую от работающего дизеля, палубу. Положил бережно, как кладут мешок с тарой, чтобы ненароком не подавить. Меня так разобрал смех от манер Прокла, что я в шутку сказал:

-  Не подави тару… тару не подави…

К нашему искреннему удивлению, Вова открыл один глаз, (второй почему — то залип) прокрутил глазом по кругу, как пуэрториканский тушкан, и, остановив взор на мне, довольно громко просипел:

-  Не газуй, бухарь!

Тут и Прокл не выдержал, и мы вместе заржали, дав волю смеху, после столь сильного стрэсса.

Вова, как это не удивительно, тоже начал смеяться! А потом довернул взор до Прокла, и вновь выдал:

- Ах, ты моё дитё, мать перемать…

Прокл, с трудом уже сдерживая смех, снял с подзащитного тоненький афганский кителёк, затем стянул с него такие же шаровары — галифэ, тщательно всё это выкрутил, отжал воду, затем , внимательно следя за моим взором и жестами, положил Вову на сидушку, укрыл поданным    мной , тёплым от горячей канистры , одеялом. Так же молча, руководствуясь моими молчаливыми жестами и взглядами, Прокл поднял люк над дизельком, положил на горячий колпак вовины шмотки для просушки.

-  Может довезём, — сказал я, всё ещё улыбаясь, Проклу.

-  Навоз, сам себя греет, — ответил Прокл. И верно, Вова приспокойненько лежал на сидушке, и вращал уже двумя глазами сразу.

-  Открыл второй глаз, — сказал Прокл, — ну, теперь держись!

За всей этой суетой, мы и не заметили, как нас начал догонять командирский катер… Одного взгляда мне хватило, чтобы узнать его — это был катер Пети Романского, моего старого друга.

Он филигранно точно, подошёл параллельным курсом, к моему левому борту, и когда был уже в метре от меня, передал штурвал юноше — помощнику. Стоя на палубе со своего правого борта, невозмутимо спросил:

- Купаетесь?

- Да тут жарко стало нашему другу…, — в тон Петру ответил Прокл.

-  Ты как тут оказался? – спросил я, зная, что Пётр и не собирался в эту сторону.

Пётр, не отвечая на мой вопрос, вытащил из кармана куртки бутылку водки, ловко бросил прямо мне в руки. Я поймал бутылку, не поймать было просто невозможно, так ловко он это сделал.   -   -  Не помешает? -  Улыбнулся Пётр.

- Да очень кстати…, — я в шутку сделал жест, будто хочу бросить бутылку назад.

Но сделать я это не успел. С быстротой молнии Вова вскочил, буквально испарил из моих рук бутылку, в долю секунды открутил колпачок, и выдул минимум, пол бутылки.

-  Ну, я ж говорю, не помешает…- Пётр махнул рукой, — ты того, рацию не выключай… Если чё – блымкни.

Да! Пётр Романский!  И ведь, не усидел в бухте. И горючки не пожалел, подстраховал… И не в первый раз…

Когда Петин «командир» ушёл влево, с резким разворотом, мы довольно долго следили за красивым ходом его катера.

-  Классный мужик, — только и сказал Прокл.

- Не то слово, — ответил я.

Из-за норд–веста, из-за приключений с Вовой, время пролетело незаметно. А мы были только лишь на траверзе мыса Фиолент! А это, даже не пол пути. Вова чудненько освоился на судне – то бишь завернулся в моё одеяло, и, без малейших угрызений совести, кимарил себе, лёжа на тёплой палубе, прямо у меня под ногами. Прокл задумчиво сидел на сидушке, любуясь закатом, и вовсе не замечая моего беспокойства. Ветер дул ему прямо в открытое, доброе лицо, и видно было, что он был счастлив.

-  Так я себе это, примерно, и представлял, — сказал он, наконец, после долгого молчания.

Я промолчал, а про себя подумал: « …ох, не вечер, ещё, Прокл, не вечер…». Ветер сменился на чистый вест, волна усилилась, сцепление, после такого лобового ветра стало потихоньку вести, и я понял, что мы с трудом выгребаем против волны и ветра. А солнце уже стояло над горизонтом, и света осталось на час, а то и меньше. Прокл вскоре это понял.

- Что, не тянет, дизелёк? – Спросил он меня, перекрикивая уже довольно сильный ветер.

Я промолчал. Можно было бы, конечно, подтянуть сцепление, выключив дизель на время. Но не в таких же условиях… И я терпеливо заходил под сорок пять, переваливался с волны на волну, без лобовых ударов. Но и это съедало время, а было уже темновато. Мы были уже примерно на траверзе Голубой бухты, когда стало совсем темно. Брызги от волн, то и дело, захлёстывали нос судна, а временами и орошали нас, напористо и хлёстко.

-  Парус не… ? – Спросил Прокл, когда ветер слегка изменился, и стал задувать слегка с зюйд-веста.

- Только за мысом, — ответил я, понимая, что до мыса ещё идти и идти, а вокруг уже кромешная темнота. И только Херсонесский маяк, далёкой звёздочкой в кромешной тьме, даёт мне призрачный шанс понимать, где мы находимся, и куда надо идти. Дизелёк совсем выбился из сил, и мне казалось, что мы в равной мере идём на его последних усилиях, и на моём страстном желании не утопить людей в холодных, чёрных бурунах Понта Евксинского.

Вова явно отоспался, и, уже одетый Проклом в высохшую на горячем дизеле форменку, уселся рядом со мной. Немного осмотревшись, выдал:

- Если меня утопишь, я тебе не завидую… Мой папа (он постучал себя двумя пальцами по воображаемому генеральскому погону) тебя с под земли найдёт… в натуре…

Он стал пересаживаться с сидушки на сидушку, в зависимости от ветра и брызг, и очень мешал мне следить за маяком. Мне казалось, что этот единственный огонёк вдали, и есть тот спасительный шанс, что вытянет нас из беды, не даст пропасть в пучине Чёрного моря… Да так, наверное, это и было.

-  Не мельтеши, — сказал я Вове, довольно «душевно».

- А то что? – Вовик расставил ручёнки, словно готовясь к драке.

Прокл , молча, положил Вову на палубу под ноги, наступил на него аккуратно ногой, и так , время от времени, как бы подёргивая ногой, держал его слегка подпрыгивающим коленом. Мне эта методика явно была по душе. Я благодарно кивнул Проклу, если, конечно, он заметил это в темноте.

И всё же, Херсонесский маяк спас нас. Вот он оказался, наконец, по правую руку, вот, наконец, чуть сзади, по корме. Появился шанс поставить парус. Конечно, не огромную генную, и не стаксель. А штормовой долон. Дело было не простое – без матросов поставить долон в шторм. Но куда деваться? Я посадил Прокла на штурвал, подготовил всё, кроме самого подъёма паруса, перебежал к штурвалу, крикнул Проклу:

- По моей команде, не раньше, не позже, потянешь за тот конец. Когда поднимешь, сообразишь, как закрепиться.

- Соображу, — только и сказал Прокл. – А что с этим делать?

- Да оставь его, — сказал я , проявив преступную наивность.

Прокл перебежал на нос, приготовился к подъёму. Волна и ветер были уже почти попутные, но для облегчённого подъёма паруса, надо было зайти с наветра. Что я и сделал. Как только парус оказался в оптимальной для подъёма зоне ветра, я махнул Проклу рукой. Парус мгновенно взвился вверх, дал хорошую натяжку, хлопнул пару раз, и тут же, стабильнул судно по ветру.

Словно не мотору, не судну, а мне стало легче. Оно ходко пошло почти под фордаком, всё набирая и набирая ход. Я попытался улыбнуться, но, как оказалось, рано. Довольно ощутимый удар в скулу буквально свалил меня с ног. Я выпустил штурвал из рук, поскользнулся на мокрой палубе, тут же вскочил в азарте борьбы, зафиндилячил Вовочке прямо в торец, снова схватился за штурвал. Но за эту короткую паузу, судно так рыскнуло, что Прокл чудом не выпал за борт. Его подвела большая масса, а выручила недюжинная сила. Обжигая руки в кровь о трос, он всё же выкарабкался на нос, посмотрел на меня… А Вовочка в это время делал второй заход…На сей раз, я был готов… Не спеша дал паузу, хорошо прицелился, и тырцанул ему прямо в сизый торец, в район раздутых ноздрей красного носа. Вовочка снопом упал прямо к моим ногам, на своё «штатное» место. Мне осталось только прижать его ногой, чтобы не рисковать больше жизнью Прокла.

Когда Прокл сел рядом, он показал мне окровавленные руки. Я кивнул на Вову.

-  Я так и понял, — сказал только он.

А ветер, между тем, всё дул и дул, и уже не свистел в снастях, а гудел, надрываясь, и швыряя нам в след брызги, и пену, и колючие крупинки снега. Стало чуть светлее от огней города. Но    сзади, огромное чёрное облако, а скорее сплошная бескрайняя туча, обложила весь горизонт. Она гналась за нами с такой скоростью, что понятно стало, что скоро, вот-  вот, что — то будет …

И оно произошло! Туча, словно гигантский монстр, догнала нас, обложила сверху, а с боков, протянула гигантские, рыхлые, черные снеговые руки. И тут же, первая молния ударила далеко сзади, осветив невиданных размеров грозовой фронт…

Вовочка, время от времени подпрыгивал у меня под ногой, извлекая из своих уст звуки, отдалённо напоминавшие человеческую речь, и отдельные слова, типа: «КГБЭЭЭЭ …» «НКВЭДЭЭЭЭ» … На слове «ОГЭПЭУУУУ…» он выдыхался и замолкал. И тогда я знал, что у меня есть в запасе пара минут. А молнии всё приближались. В начале почти беззвучные, они всё более и более обретали голос, успешно конкурируя с Вовой. И наконец, словно голодные волки, стали обходить нас двух сторон, уже бья в воду, неподалеку от судна, оставляя светящиеся на мгновение круги на бурлящей воде, грохоча с треском и шипом так, что порой даже Вовочка затихал, и давал мне шанс перевести дух.

Но на долго, перевести мне дух не пришлось! Обложив нас со всех сторон, снеговые тучи, закрыли всё, что мог видеть глаз. И только едва заметные на горизонте, на Северной стороне бухты, виднелись мелкие огоньки. Но и их всё больше и больше затягивала беспросветная мгла, и я уже не знал, куда я лечу, под парусом и мотором, при попутном штормовом ветре, обдаваемый, время от времени, догонными гребнями волн.  Прокл сидел рядом и, не стесняясь молился всем святым, каким научила его мать.

-  Ну, что, Аркадич, кранты? – сказал он с видимым спокойствием. До первого камня…

- Ты плавать то можешь? – Спросил я, стараясь не выдавать собственной внутренней паники.

-  Плавать я не умею, — сказал он как – то виновато.

-  Ну, ты даёшь! – только и ответил я.

Чуть подумав, сказал:

-  Тогда вот что, вон, вишь, круги висят. Один привяжи к Вове. Жить захочет, выплывет. Опыт у него есть. Второй держи под рукой. Если чё, главное – не упусти круг. Верёвка поможет.

- Понял, — неподдельно радостно сказал Прокл, — а ты – то, сам, как ?

- За меня не ссы, Проша, не впервой…

-  А я и не ссу, ответил он, как всегда спокойно. – шхуну жалко…

-  То — то и оно, — сказал я, — ну, да мы пока ещё живы…поборемся за …

Досказать фразу мне не пришлось. Какой-то низкий, ухающий, бухающий звук послышался прямо по курсу, совсем близко, в непроглядной, затуманенной, напоенной снежинками темноте.

Я не успел ничего понять, как вдруг, гигантская, стальная, движущаяся в право стена, огромного танкера проявилась прямо по курсу. Мгновенно я понял, что проскочить перед носом судна я не успею. А обойти с кормы не смогу, из – за скорости моей, набранной благодаря долону и отдохнувшему в этом режиме дизельку…

Словно какое – то оцепенение фиксануло руки мои, и ноги. Я замер, словно в кошмарном сне.

Спас нас Прокл. Он, словно и ожидал чего – то подобного, подскочил к штурвалу, и, глядя мне прямо в лицо, и стоя спиной к громаде танкера, преодолевая усилия моих оцепеневших рук, дал судну лево на борт… Дал на полную…Шхуна резко развернулась в лево, завалилась вправо. Мы с Проклом, чуть не вывалились за борт. И, в одном метре от тёплого борта танкера, шхуна пошла к корме движущгося вправо стального монстра. Но длинна его была столь велика, что я, в штормовом мареве не видел его конца. Борт всё шёл и шёл нам навстречу, а шхуна моя, не в силах преодолеть полностью инерцию, медленно, но верно, приближалась к ржавому, в облупленной краске, коричневато – грязному борту.

-  Ты, бля, баклан, правила движения, ваще знаешь!!! — Это Вова, воспользовавшись нашей минутной слабостью, освободился из-под моей правой стопы.

Прокл, не глядя назад, на звук голоса, тыльной стороной ладони тырцнул Вовочку, и попал, опять же, в многострадальный вовочкин нос. Вова улетел в открытую рубку, и подозрительно затих. Но нам не до него было. Борт танкера уже обдавал нас тёплым ветром, буквально в десяти сантиметрах от борта шхуны. Она тряслась от отбивных волн танкера, но, к счастью, не прилипала к нему. И тут я увидел конец судна. Его корму. Это было наше спасение. Но, почему – то именно сейчас, шхуну сильно потянуло к ржавому борту, она шаркнулась раз, два, три…и пошла прямо под гигантскую корму, дрожа и трясясь из стороны в сторону на бурунах вращающегося винта тут, близко, прямо под нами.

Я, инстинктивно стал щупать ногой Вовочку. Но, к счастью его не было. Ох! Пронесло.

Танкер быстро удалялся в марево непогоды, а мы, уже ничуть не боясь темноты и шквалов, пошли дальше.

-   А ты жрачку обещал, — сказал вдруг, неожиданно Прокл.

А и верно. Волна как – то попустила, молнии били уже не так часто, да и колкие снежинки и крупа как – то ослабли. С правого борта стало кое-что видно. Кроме того, такой гигант мог идти только в Казачку… Там ещё не успели украсть судоремонтный завод. Это я знал точно. И он, благодаря усилия людей, ещё ремонтировал корабли.  А раз Казачка, значит скоро уже Стрелка… А это спасение…Я достал свой, ещё пионерский рюкзачок со жрачкой. Мы набросились на дары моей несравненной Валентины Викторовны. Бутерброды с яичницей, домашняя курочка, яблоки, огурчики, в термосе горячий виноградный сок с ключевой водой… Тут нам позавидовал бы, наверное, и Крез.

-  А Вова? – Сказал вдруг Проша. – Про Вову – то забыли.

-  Туточки я, — как ни в чём не бывало, заявил Вова. Он выполз из рубки, обошёл подальше Прокла, сел рядом со мной.

- Дай порулить, капитан…

- На , рубани, пока дают , — Прокл подал Вове кружку с горячеватым соком. Видимо, иначе не умея, Вовочка залпом выпил сок, и даже не крякнул.

- Слабовато, кэп, слабоато…а покрепче, чего ни то нет?

- Сиди вже, ешь пока дают…

- Ты мне ещё домой…на подносике принесёшь …и не такую жрачку!

- Аж дрожим, — Прокл поднял руку, чтобы стереть пот со лба. Но Вова видимо понял это по-своему. Он метнулся в сторону, но при сём успел – таки, ливануть остатки горячего сока прямо мне в лицо.

- Ну, зараза! – я бросил штурвал, сгробастал Вову за грудки, и, по методике Прокла, внутренней и тыльной стороной ладони, как по боксёрской груше прошёлся несколько раз по сопливой ряжке  . Когда Вова занял своё законное место под моей правой стопой, есть я уже не стал. Обмыть руку было нечем, да и некогда.

В кромешной тьме приближалась Стрелка, а это значило, что ухо надо держать, ой как остро. Там, не повороте в бухту, не доходя метров пятьсот, рыбаки настроили свои сети, большие сооружения из столбов, тросов и сетей. Я объяснил всё это Проклу.

-  Стань на нос, — сказал я ему, — и смотри в оба! Если запутаемся в сетях, никто нас в этом шторме не спасёт…

- Усёк, — только и сказал Прокл. – поесть не дал, синюшник, — он переступил через Вову, встал на нос, держась за вантины и мачту. Ветер почему- то завыл с прежней силой, видимость опять упала, и мы шли, буквально летели, почти вслепую. Радовало лишь то, что спасение было близко. Но я молчал об таких мыслях, наученный горьким опытом. Что тут же и подтвердилось.

- Сети! – Громоподобно заревел Прокл, — прямо по курсу!!!

-  Сколько? – только и успел крикнуть я.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Об авторе: Сергей Аркадьевич Крупняков:
Писатель. Автор серии книг "Амазонки","Амазонки таврийские", изданных в центральных издательствах России и Украины. Капитан яхты "Гикия".
Другие публикации автора:
Автор: Сергей Аркадьевич Крупняков

Оставить свой комментарий