Забытый долг. Роман. Часть 2

===ПРОДОЛЖЕНИЕ романа Виталия Надыршина

В августе 1928 года постановлением Президиума ВЦИК для дальнейшего зе­мельного устройства евреев в Крыму им были выделены новые земли для дополнительного заселения пятнадцати тысяч  еврейских семей.

В феврале 1929 года американский офис «Джойнта», который в то время за отсутствием дипотношений с США представлял  Соединённые Штаты в СССР, подписал договор с ЦИК РСФСР.

Через симферопольский банк своего филиала «Агро-Джойнт» под залог выделенной земли в объёме 375-и тысяч гектаров «Джойнт» обязался предоставить правительству РСФСР заём в объёме девяти миллионов долларов на пятнадцать лет под пять процентов годовых с началом выплаты кредита с 1945 и по 1954 год включительно. К тому же «Агро-Джойнт» обещал советскому правительству дополнительную финансовую помощь в будущем. Но и выданная сумма кредита была грандиозная по тем временам.

В обеспечение кредита совместно с советским правительством американцы выпустили на всю сумму кредита пай-акции, распространявшиеся в США на специальных земельных аукционах. Заранее зная об их невозвратности, американцы объединили кредитные обязательства – векселя, под проект «Крымская Калифорния», очевидно, подспудно, рассчитывая в будущем на образование в Крыму очередного – 51-ого американского штата. 

Ценность этим векселям придал Еврейский конгресс Америки, который постановил, что в случае успешного претворения в жизнь проекта «Крымская Калифорния», выделит СССР дополнительные суммы. На Конгрессе присутствовали будущие президенты США Гувер и Рузвельт, миллионеры Ротшильды, и многие другие крупные еврейские финансисты Америки. Так двести самых богатых американцев выкупили эти векселя, рассчитывая стать владельцами части крымской земли.

Все виды помощи и займов еврейским переселенцам в СССР (кроме  обучения и медицинского обслуживания) выдавались банком «Агро-Джойнта» под официально выделенные евреям земли и покрывались векселями на разные сро­ки с начислением от трёх до пяти процентов годовых. Это являлось принципиальной особенностью ра­боты «Агро-Джойнта», который стремился уйти от безвозмездных форм помощи своим единоверцам. Значительная часть кредитов выдавалась еврейским гражданам под залог их земельных  наделов, минуя бюджет РСФСР.

В октябре 1930 г. в Крыму из частей Евпаторийского, Джанкойского и Симферопольского районов сформировался Фрайдорфский еврейский национальный район. Население района составило около тридцати тысяч человек, из них евреи составляли треть от общего числа жителей, русские — чуть более шести тысяч, около пяти тысяч – татары. В районе также жили немцы, украинцы и прочие небольшие этнические группы населения.

Район развивался.  Планировалось, что после заселения всех земель, отведенных еврейским переселенцам, евреи составят около 70 процентов всего населения района. Общая площадь района составляла 246 тысяч га, из них половина принадлежали еврейским переселенцам. В районе были образованы пятнадцать еврейских сельсоветов, пять татарских, два немецких и девять смешанных. На деньги «Агро-Джойнта» были пробурены или выкопаны дополнительные колодцы и оборудованы водоподъемные сооружения, снабженные насосами. Более трёх сотен обширных участков переселенцев были обеспечены водой. С целью развития и модернизации полеводства «Агро-Джойнт» ввез из-за границы более семи сотен тракторов с прицепным инвентарем, четыре десятка комбайнов, более сотни автомобилей и другое сельскохозяйственное оборудование. В еврейских колхозах были заложены виноградники и поливные сады. Построились фельдшерские пункты, больницы, школы, профессионально-технические училища… Издавалась газета «Ленинский путь» и радиогазета «Победа» на идише, функционировали еврейские школы, действовал Крымский еврейский передвижной театр…

В результате насильно проведенной коллективизации на 1 января 1934 года в районе имелось 93 колхоза. Чуть позже, в 1935 году был образован ещё один еврейский национальный район – Лариндорфский.  

Тяжелейший урон еврейским районам, как и всему крестьянству в Крыму, Украине и Поволжью, нанёс голод 1931-1933 годов. Спасая положение, власти вынуждены были утвердить тяжёлый для всех крестьян план хлебозаготовок. Крестьяне обязаны были отдавать последнее зерно, в том числе, и семенные запасы. Конечно, возникли недовольства, бунты, проклятье советской власти…

Но, сообща, тяжёлое время пережили…

 Правда, через несколько десятков лет украинские власти уже независимого государства Украина, будут кричать на всех углах в Европе, что это был геноцид Россией только украинского населения… Бред, конечно…  Но так нужно было их покровителям – американцам. Бог им судья!.. 

 Партийные и хозяйственные власти в своих решениях констатировали, что «еврейское переселение в Крым себя политически и хозяйственно оправдало».

Успехи, достигнутые в экономике Советского Союза, резко контрастировали с падением производственной активности в Соединенных Штатах. В 1932 году там насчитывалось до 17 миллионов безработных – почти половина рабочего класса США. Экономика давала сбои, обстановка в стране накалялась. Требования американских деловых кругов к президенту страны о нормализации отношений с СССР значительно активизировались. 

В ноябре 1933 года президент США Рузвельт был вынужден обратиться письмом к  руководству СССР, в котором уведомлял, что правительство США «решило установить нормальные дипломатические отношения с правительством Союза Советских Социалистических Республик и обменяться послами».

Соглашение состоялось. С обеих сторон были назначены послы.  США официально  признали СССР.

По приглашению правительства СССР тысячи безработных американских специалистов приехали в Советский Союз на строительство новых заводов и фабрик. Отношения между двумя странами нормализировались, но… ненадолго.

Вскоре, экономика в США несколько стабилизировалась, определённые политические круги американского истеблишмента  усилили свою негативную деятельность по отношению к СССР. Отношения двух стран стали ухудшаться, что сказалось и на обстановке в Крыму.

А тут ещё из Турции, Болгарии и Румынии на полуостров стало возвращаться большое количество татар. Вражда между евреями и коренным крымским  населением ужесточилась.     

К тому же, репрессии, прокатившиеся с 1937 года по всей стране, сильно коснулись сторонников создания в Крыму еврейской автономии. В СССР усилились антисемитские настроения, раскулачивание и выселение на Восток и в Сибирь зажиточных крестьян всех национальностей, кроме евреев. Развернулись кампании по разоблачению «врагов народа», к которым были причислены и сторонники формирования в Крыму еврейской автономии. Около тридцати руководителей «Агро-Джойнта», обвинённые в шпионаже, как и особо деятельные активисты татары, подверглись репрессиям, и затем, расстреляны.

На остроту вопроса также повлияло и уже  официальное создание в 1934 году Еврейской автономной области на Дальнем Востоке, Биробиджана. У евреев появилась своё место обитания.

На одном из заседаний Политбюро Сталин заявил, что кредиты, выданные «Агро-Джойнтом» еврейским трудящимся, на первых порах в какой-то степени решили их проблемы, но стране эти займы мало чем помогли. Кроме национальной междоусобицы, заселение евреев в Крыму, а, следовательно, и американский проект «Крымская Калифорния,  стране ничего не даёт. Он предложил проект закрыть.

И его в мае 1938 года прикрыли. Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) все отделения «Джойнта» в СССР, в том числе и корпорация «Агро-Джойнт», были официально закрыты. Дальнейшее переселение евреев в Крым практически прекратилось. Однако, еврейские национальные районына полуострове продолжали успешно развиваться.

 К тому времени американцами на проект «Крымская Калифорния» было выделено кредитов около  тридцати миллионов долларов. По тем временам это были колоссальные деньги. И их надо было возвращать.

 Как покажет время, прощать Советскому Союзу этот долг никто не собирался.

 

Семён Гершель

 

Февраль 1938 год. Москва.

Утро сумрачного и по-зимнему холодного дня с его до костей промозглыми порывами ветра, казалось, никогда не закончится.  Ветер дул и дул. Временами он закручивал падающие с неба мелкие снежинки и резко швырял их в лицо немногочисленным прохожим.

Изредка поворачиваясь спиной к обжигающе морозному ветру, от которого до боли стыли руки, что-то бормоча себе по нос, по улице шёл мужчина. Его шапка была надвинута по самые уши, отчего крашеный  мех несчастного кролика застилал ему глаза.

«Нет, ну что за жизнь? И в воскресенье не дают покоя… Спал бы себе… Жена привыкла, а сын?!.. Обещал же ему сегодня в зоопарк сходить. Считай, без отца растёт, – опять повернувшись спиной к ветру, слизывая снежинки с губ и закрывая воротником казённого пальто шею, бормотал мужчина. – А Наталья ещё дочку хочет родить… Какая дочка?.. С одним не справляемся…»

Резкий скрип тормозов и громкий автомобильный гудок прервал размышление пешехода. Оказывается, увлёкшись, он машинально стал переходить улицу Сретенка, по привычке держа направление к известному зданию на Лубянке. Из окна едва успевшего затормозить городского автобуса ЗИС[1]-155, перепуганный водитель остервенело размахивал кулаком и что-то орал раззяве-пешеходу в след.  Задумавшийся гражданин слов не разобрал – ветер приглушил их, но по злому выражению лица водителя, было понятно, – это были далеко не ласковые напутствия.

– Раззява, – прошептал мужчина, имея виду себя.

Вскоре, преодолевая натиск ветра, он уже открывал тяжёлые двери служебного входа в огромное девятиэтажное здание по адресу Лубянка 2, грозный вид которого нагонял на всех граждан страх.

В просторном вестибюле с неулыбчивыми лицами стояли два офицера НКВД в форме. Отряхнув с шапки остатки снега, мужчина протянул одному из них своё удостоверение. Тот внимательно оглядел посетителя, раскрыл документ.

– Младший лейтенант Гершель Семён Лейбович? – строго произнёс он, записывая фамилию в журнал посетителей. Семён  кивнул головой.

– К кому идёте? – спросил дежурный.

– К комиссару 1-ого ранга Заковскому.

– Проходите, младший лейтенант.  Он недавно поднялся к себе в кабинет.

После полупустых коридоров и бесчисленного количества в основном закрытых дверей, на третьем этаже показалась приёмная заместителя наркома внутренних дел СССР и по совместительству начальника НКВД Московской области Леонида Эрнестовича Заковского.

Секретарь замнаркома Аделаида Ферапонтовна встретила Семёна Гершеля с улыбкой – соседи по дому, как-никак.

– Раздевайтесь, Семён. Леонид Эрнестович вас примет чуть позже. Как супруга ваша – Наташа? Давно её не видела. Помнится,  она жаловалась на вас…

– На меня… Как можно! Вы же сами ей говорили, что я идеальный муж. И что, были бы вы помоложе…  –   картинно подняв вверх руки, с  притворной обидой, произнёс Гершель. – Поклёп на меня супруга возводит, Аделаида Ферапонтовна. Точно – поклёп. Я белый и пушистый…

– Да уж – белый и пушистый. Все вы мужики пушистые… А жаловалась она – супруга, на ваше, Семён, нежелание дочку родить. Ох… молодёжь, советую с этим не тянуть. Бабушкам и дедушкам внуки ой как нужны. Потом поздно будет.

И женщина вздохнула.

Совсем ещё не старая, и даже по-своему привлекательная, в крупных очках, в неизменной белой блузке с буржуазным бантиком из завязок у самой шеи, в тёплой безрукавке с большим вырезом, в длинной шерстяной юбке, она работала секретарём у Заковского уже много лет.

…Как и её начальник – латыш по рождению, Аделаида тоже родилась в Курляндской области, но в русской семье. Правда, тогда сына бедного лесника Эрнста Штубиса, звали не Леонид, а Генрих. Аделаида была старше Генриха и тоже училась в Либавском городском училище, откуда за участие в первомайской демонстрации её будущего шефа выперли после окончания второго класса. За свою революционную деятельность сын лесника – Штубис, потом сидел по разным тюрьмам и ссылкам.

Фамилию на Заковского, Генрих поменял, когда  в июле 1917 года перешёл на нелегальное положение. Он возглавлял отряды специального назначения, подавлял восстания крестьян в Астрахани, Саратове, Казани… Был причастен к массовому террору и расстрелам несогласных с политикой партии большевиков… В 1918 году Заковский поступил на службу в ВЧК. В 1928 году Генрих-Леонид обеспечивал безопасность во время поездки Сталина в Сибирь. Энергичный чекист понравился руководителям ВЧК и с тех пор карьера бедного латыша Леонида Заковского резко пошла вверх…

– Учту, обязательно учту вашу претензию к нам – мужикам, Аделаида Ферапонтовна.

– Учтите, учтите, молодой человек. Я вот спросить у вас хочу…

Секретарь развернула газету «Известия». – Супруга ваша говорила вы из Крыма?

– Я – крымчанин, Наташа нет. Под Джанкоем и сейчас мои родители с сестрой и младшими братьями живут.

Пожилая женщина посмотрела на дверь кабинета начальника и слегка приглушённым голосом спросила: – Скажите Семён, вы как следователь, в курсе видимо… Она опять бросила взгляд теперь уже на входную дверь, – судя по процессам, в Крыму ещё остались еврейские поселения?

– Что вы, Аделаида Ферапонтовна. Остались, конечно. И неплохо живут. Был летом у своих во Фрайдорфе. Городишко в Крыму был когда-то был небольшой замызганный городишко в северном Крыму. Теперь превратился в крупный районный центр. Одних только каменных жилых домов более сотни, свои подстанции, железная дорога строится на Евпаторию. А какой парк разбили по центру города… Залюбуешься! Два еврейских техникума: педагогический и механизации. Газета городская на русском языке и иврите.  Жить можно, чего уж там.

– А что же Наташа ваша жалуется, мол, жить в Крыму трудно.

– Вы что, евреев не знаете? Жаловаться – наша национальная привычка. Вот и мать моя всё недовольна. Картошка, говорит, не растёт, капуста вянет, кабачки с ноготок… И потом, маме, таки, скучно: дети разъехались. Одна сестра с мужем в соседний Ларинсдорфский район переехала, другая – в Симферополь. Братья по районам мотаются – технику ремонтируют. Но жить, Аделаида Ферапонтовна, действительно, стало похуже. Поначалу-то «Агро-Джойнт» помогал еврейским поселенцам и колхозникам ссудами под небольшие проценты, слышали, наверное, об этой организации. На их деньги колодцы рыли, трубы тянули, трактора покупали… Но… что-то не сладилось там – наверху. Почему? Вроде бы крымские евреи за советскую власть… Странно как-то всё это! Закрыли «Агро-Джойнт», аресты… Большая часть руководителей еврейских организаций по нашему ведомству теперь проходит. Заедает нас мировой еврейский сионизм. Еврейские шпионы вокруг… Вот несу на подпись очередного врага народа.

– Вы там, Семён, осторожней будьте, много не болтайте. Не все евреи нынче в почёте. Не угодите под жернова «Право-троцкистского блока». Аделаида кивнула на раскрытую газету.

– Пишут, и Бухарин, и Рыков, и Икрамов… Все хотели убить руководителей нашей страны. Кирова им мало?!.. Молчу уже про нашего бывшего начальника Ягоду[2], в тюрьме показания даёт на себя. Ну, вы-то в курсе, надеюсь.

Она открыла газетную передовицу. – А читали последний выпуск «Правды»? И уже не оглядываясь, более решительно прочитала: –  Рабочие завода «Серп и молот» клеймят врагов народа, требуют расстрелять всю банду «право-троцкистского блока».

В курсе, Аделаида Ферапонтовна, в курсе. И ведь – не поверите, многие арестованные признаются, что агентами иностранных разведок работали. Каково! Как тут не верить? Я думаю…

– Вы лучше остерегись думать, – приложив палец к губам, перебила секретарь. – Без вас, лейтенант, есть кому думать…

Что-то молчит мой начальник, не уснул ли? Пойду, загляну. Вчера он свой день рождения отмечал – сорок четыре года, как никак.   Сами, Семён, понимаете, тяжело ему. Да, и ищё! Не сильно перечетьте Леониду Эрнестовичу. Не забывайте, что вы в списках претендентов для работы за границей.

– Думаете, получится. А как же…

– Вы же английский хорошо знаете, Семён? Таких в наших органах не так уж много. Ну, а что еврей… Думаю, там нужны и такие.

Комиссар госбезопасности Леонид Заковский с пустым стаканом в руке стоял у окна. Настроение –  под стать погоде – хреновое. После выпитой воды сухость во рту прошла, немного полегчало. Комиссар хмуро разглядывал площадь.

Лубянка была почти пуста.  По ней с истошным визгом делал поворот полупустой трамвай. Не стараясь его обогнать, двигался пузатый, жёлто-красный автобус. В самом конце площади, собирая тонкий слой выпавшего с утра снега, в снежки пытались играть двое пацанят.

Всё это хоть как-то оживляло площадь перед грозным зданием, казалось, вымершую в пакостную погоду.

На нервы не выспавшегося комиссара действовало всё: и качающиеся под напором ветра деревья на улице, и дети, беспечно бросающие друг в друга грязно-белые комья, и неприветливое, низко висящее над городом, с редкими просветами небо, которое, судя по всему, даже не собиралось светлеть. Где-то там – далеко-далеко, оно заворачивалось за линию горизонта…

– Заворачивалось?!.. – Выдумаю тоже…, – раздражаясь, вслух произнёс Заковский. – Бред какой-то. Не может небо заворачиваться… Этак я скоро над собой и бабу Ягу на метле увижу… Ой… Перебрал вчера… Точно перебрал! Пить надо меньше, товарищ комиссар.

Сушило горло, организм опять требовал жидкости. В голову лезли мрачные мысли.

«Не помню уже, когда собственный день рождения перестал радовать. Убей не помню… Прошлый, поди…  Удивился тогда, удивлён и сейчас. Приглашать-то, оказалось, некого. Кругом враги и шпионы… Процессы, суды…  И я в этой кровавой карусели… Тьфу… Может от того и возникла апатия ко всему?

Комиссар тяжело вздохнул.

– Дорого стоит моя подпись. Сколько судеб…  Сколько слёз… Хм… пока чужих! Ягода тоже вершил пролетарское правосудие… Финал для него один – расстрел! К чёрту, к чёрту бросить бы всё и уйти, испариться, умчаться в небытие, чтобы никто не нашёл»

В памяти комиссара совсем неожиданно всплыли слова  его товарища по службе Виктора на последнем допросе, расстрелянного как врага народа. Он сам вёл тот допрос.

– Японский шпион…  Бред, конечно… – прошептал Заковский.

«Знаешь, Леонид, – тяжело вздохнув, вдруг не по теме  стал очень тихо говорить Виктор, с трудом открывая распухшие от побоев губы.

– У каждого человека – не часто, но наступает потребность оглянуться назад, побыть тем, каким был когда-то. Хочется оказаться в своей далёкой юности – милой, с её, как теперь понимаешь, бестолковостью, наивностью и вечным сексуальным голодом. Помнишь нашу юность, Лёня? И с контрой боролись, и на девок заглядывались…

Глаза Виктора заблестели, на ресницах появились слёзы.

– Помню, конечно.  Ты уж прости меня Вить, только к делу это не относится. Давай по существу!

Словно не слыша друга-мучителя, мечтательно устремив свой взгляд куда-то в пустоту, отчего на его губах заиграла слабая, едва заметная улыбка, Виктор продолжил:

– Можно, конечно, представить себя молодым, можно представить обстановку тех лет, знакомые лица вокруг себя, но блаженства не испытаешь…

– Почему, Вить?..

– Да ведь мозг твой, Лёня, не захочет этими глупостями заниматься, не сотрёт он в одночасье опыт, мудрость и хитрость с годами накопленные. Мозг наш сразу же начнёт критиковать всё вокруг себя. А про молодые лица своих друзей, вообще, молчу.

Виктор с трудом поднял голову и посмотрел на своего товарища.

– Подсовывать мозг будет характеристику на каждого и, как правило, редко на кого положительную.

Лёгкая судорога исказила его лицо. Отдышавшись, он прошептал: –

– И тогда ты с грустью поймёшь: очутиться в юности не лучшее желание перед смертью, тем более, когда у собственного затылка ствол пистолета твоего друга, который заставил меня признаться, что я японский шпион.

– Ну-ну, Виктор! Признался же, что вредил в пользу иностранной разведки.

С трудом, но Виктор растянул губы в презрительной ухмылке.

– Потому, и говорю:  – Что мой мозг о тебе должен думать? Что ты подлец, Леонид.

– Я выполняю свой долг и…»

Открылась дверь, в проёме показалась тощая фигура секретаря Аделаиды Ферапонтовны.

– Леонид Эрнестович, вас ждёт следователь Фрунзенского райотдела госбезопасности младший лейтенант Семён Гершель, – предано глядя на начальника, произнесла она. – Примите?..

«Интересно, что обо мне подумает секретарь, если я окажусь  с наганом у собственного виска?»

Тяжело вздохнув, Заковский буркнул: – Гершель?.. Зови, Аделаида Ферапонтовна.

«Тьфу… Твою мать… Вот уж имечко бог послал. И по трезвому-то хрен выговоришь», – угрюмо взглянув на графин с водой, матюкнулся комиссар.

Поставив стакан рядом с графином, он направился к своему столу. Позади кресла, на стене, висел портрет Сталина. Под строгим взглядом вождя, хозяин кабинета непроизвольно выпрямился, поправил широкий ремень, и  медленно сел в кресло.

Вошёл молодой, подтянутый следователь. Предупреждённый секретарём о состоянии грозного начальника, лейтенант застыл у двери, сочувственно разглядывая комиссара.

Одет замнаркома был в суконные брюки и гимнастерку цвета хаки с широкими шпалами, на ногах — сапоги. Гимнастерку опоясывал широкий армейский ремень. «Начальнику своему подражает, –  решил Семён. – Нарком Ежов так одевается».

Широкие плечи, длинное выхоленное лицо. Тонкий нос с горбинкой. Серые глаза. При взгляде на лицо и холодные глаза комиссара Семён почему-то вспомнил лекции по криминалистике, что по теории некого итальянца- криминалиста Ломброзо, человек, имеющий от природы подобную форму лица и стальные глаза, представляет собой антропологический тип убийцы.

«Итальянец, видимо, ошибался, –  решил Семён. –  Комиссар, на первый взгляд,  производит, в общем, благоприятное впечатление».

Хозяин кабинета тоже разглядывал молодого следователя, но с явной неприязнью.

– «Трезвый – везёт же. Ишь как зыркает глазами, поганец, –  пересилив противную дрожь в руках, подумал Заковский. –  Сейчас выйдет и побежит к Ежову[3] докладывать».

– Чего хотел, – как можно строже, спросил он.

– Товарищ комиссар 1-ого ранга, ордер надо подписать на арест.

– Что так срочно? До завтра нельзя было подождать?

– Не могу знать, товарищ комиссар 1-ого ранга. На отделение получен приказ товарища Ежова.

– А он, что, сам не мог этого сделать?

Гершель пожал плечами.

– Ладно, давай свой ордер.

Прочитав фамилию и должность потенциального врага, Заковский решительно произнёс: – Опять очередной корейский шпион? Скоро без врачей останемся. Кто нас лечить будет, олухи? Не буду подписывать, Гершель. Я этого еврея Серебряного помню ещё по санитарным войскам в Красной Армии. Самоотверженно работал еврейский доктор. И сейчас работает в Кремлёвской больнице, что тоже немаловажно. А ты знаешь, лейтенант, что этот еврей вылечил Серго Орджоникидзе от экземы и Михаилу Ивановичу Калинину помог с кожными проблемами. Теперь его арестовать прикажете, а? Не зря сам нарком не стал санкционировать его арест, на меня свалил.

Следователь молчал.

– Что вы там этому Серебряному на самом деле  инкриминируете?

Гершель тут же стал читать анкетные данные доктора.

– Доктор Серебряный Зиновий Маркович, 1891 года рождения, уроженец города Николаева, еврей, врач Кремлёвской больницы, а также, заведующий санитарным отделом известного вам, товарищ комиссар 1-ого ранга, «Агро-Джойнта». Обвинительное заключение гласит: «Агент германской разведки и участник контрреволюционной шпионско-диверсионной и тер­рористической организации микробиологов и работников «Агро-Джойнта».

Этот доктор Серебряный несколько раз выезжал за рубеж для закупки медицинского оборудования, где и познакомился в агентами гестапо. Ну, а дальше, доктор работал по отработанному варианту: сбор сведений разного рода государственной важности в пользу Германии,   вредительство в еврейских переселенческих колхозах с целью дискредита­ции среди трудящихся еврейских масс колхозного строительства, пропаганда идей контрреволюционного сионизма среди еврейского на­селения…

– Да, какое там гестапо?.. Хватит этот бред нести, – раздражённо перебил следователя Заковский. – Гершель, ты же сам еврей?!.. Не жалко соплеменников?

И тут же осёкся, подозрительно посмотрев на лейтенанта.

«Донесёт, паскудник! Точно донесёт, еврей, всё-таки», – мелькнула мысль у него. И тут же распрямив плечи, рубанул: – Лес рубят, щепки летят. Кругом враги, Гершель… Не должно быть слов – жалко!

– Что-то много щепок, товарищ комиссар 1-ого ранга, – совсем тихо  произнёс Гершель. – Отец говорил, что каждой еврейской семье на устройство в Крыму выделялась тысяча рублей. Из них именно «Агро-Джойнт» выделял половину суммы. А то, как бы мы в двадцатых годах выжили?..

– Ну, это вы – евреи. А остальные? – неожиданно для себя, спросил комиссар.

– Правительство РСФСР добавляло всем, но всё равно на жизнь никому не хватало. У кого были небольшие запасы – тратили. Американцы нам тогда сильно помогали. Потому, и говорю о щепках, товарищ комиссар первого ранга.

– Ну, ты это брось! Не нам решать. Вы, младший лейтенант, помните указание Ленина, что каждый коммунист должен быть, прежде всего, чекистом на страже своего народа. Так вот, давайте выполнять указание Владимира Ильича, – начальственно произнёс Заковский, и потом, уже без пафоса добавил:  – Однако, опять этот «Агро-Джойнт» – прихвостень американский… Хм… Это, конечно, меняет дело.

Комиссар встал. Сделал несколько шагов по кабинету. Затем  посмотрел на портрет вождя и решительно произнёс:

– Поди знай, что доктор там за границей делал?.. Я думаю, вы лейтенант, сможете заставить этого Серебряного признаться во всём.

Заковский вспомнил допрос своего расстрелянного друга. Вспомнил его слова о наивной юности…  В горле запершило. Леонид Эрнестович стремительным шагом подошёл к графину, налил полный стакан воды и жадными глотками его опустошил. Затем, несколько тяжеловатой походкой, вернулся за стол. Макнув в чернильницу ручку, размашисто расписался в ордере на арест доктора, и вдруг нервно расхохотался, сквозь смех произнеся:

– Попади ко мне в руки сам Карл Маркс, он бы тут же у меня сознался, что был агентом Бисмарка. Вот так вот!

Ну, всё, младший лейтенант. Свободен!

Семён покинул кабинет.

При виде Гершеля, Аделаида Ферапонтовна заговорщицки поманила к себе Семёна.

– Семён, хорошая новость для вас. Пока вы разговаривали с Леонидом Эрнестовичем, я позвонила подружке в отдел кадров…

Аделаида сделала многозначительную паузу, затем, чуть не шёпотом, сообщила: – Утвердили вас, молодой человек, в штат военного атташе. Поедите с семьёй в Лондон. Поздравляю.

Ошарашенный новостью, Гершель оделся, кое-как поблагодарил секретаршу, и выскочил из приёмной.

 

Для справки

 В марте 1939 года по приговору военного трибунала доктора Зиновия Серебряного в числе других сотрудников «Агро-Джойнта» по решению суда расстреляли. Еще раньше, в конце августа 1938 года, расстреляли и самого комиссара 1-ого ранга Заковского (Штубиса).  

 В процессе этих кампаний были репрессированы почти все те,  кто принимал участие в разработке проекта «Крымская Калифорния».

Проект «Крымская Калифорния» заглох, как казалось руководству страны, окончательно.

А над Европой собирались грозовые тучи. Германия захватила  многие страны Европы и в начале сентября 1939 года напала на Польшу.

 Остановить Гитлера, тем более воевать с ним, ни Европа, ни США не собирались. СССР остался один на один с фашистской Германией. Но в 1940 году Германия неожиданно для всех стала бомбить Лондон. Великобритания не была готова к полномасштабному отражению нападения немцев, но, несмотря на это, премьер-министр Черчилль объявил о войне с Германией.

 В июне 1941 года Гитлер  также вероломно напал на Советский Союз.

После нападения Японии союзника Германии, в декабре того же года на военную базу США в Пёрл-Харборе, войну Германии объявили и Соединённые Штаты Америки.

Началась Вторая Мировая война. 

 В этих условиях Советскому Союзу было уже совсем не до еврейских переселенцев.

 

Война

25 августа 1940 года.

Воскресенье с его надоевшим, нудно моросящим целый день  дождиком, подходило к концу. Давно уже загорелись фонари на почти пустых и полутёмных улицах, и ночная тишина  окутала окраины города. Лондон засыпал. Засыпала промышленная, восточная его часть – район Ист-Энда, с его фабриками, доками и нищенскими трущобами, где в основном селились эмигранты.

Выпив в последний раз полпинты пива в пабе «Слепой Монфор», прокричав здравицу  во славу Генри де Монфора, чёрте в каком там году потерявшему зрение при сражении с королём Англии Генрихом III и переругавшись друг с другом на тему, а будет ли Гитлер бомбить Лондон, рабочие доков повалили из дверей заведения. И вскоре, они разбрелись по улицам в разных направлениях.

Приглушённый расстоянием топот их каблуков по булыжным мостовым, изредка нарушаемый выкриками продолжавших спорить друг с другом выпивших докеров и их пьяный хохот в тишине улиц, гулко разносился над спящим районом.

Дождь на время прекратил своё участие в природном кругообороте, и этим тут же воспользовалась луна. Её мягкий свет осветил подвыпившим людям тёмные переулки и чистый небосклон с яркими точечками далёких звёзд навис над городом.

Уличный шум постепенно затихал. Пабы окраины опустели. И только те посетители, кому некуда было спешить, а в карманах ещё звенела мелочь, упорно продолжали сидеть на высоких табуретах перед барными стойками, обсуждая действия министров правительства и их нового лидера Черчилля.

По привычке протирая полотенцем поверхность стойки, уставший бармен «Слепого Монфора» уныло разглядывал засидевшихся клиентов. Перед ним, допивая остатки пива, сидели трое мужчин. Заплетающимися языками они громко  критиковали правительство, начавшуюся на материке войну и германцев, напавших в прошлом году на поляков.  Собственно, поначалу говорил один из них – крупный, с мозолистыми ладонями эмигрант-рабочий, переехавший в Англию несколько лет назад из Польши. Бармен его знал. Обычно неразговорчивый и хмурый, сегодня этот тип болтлив был не в меру.

Бармен ему сочувствовал: как же – его соотечественники пыжились, пыжились, а под немца легли.

Посетители говорили на довольно сносном английском языке, нет-нет, вставляя в свою речь слова своего родного языка.

Пуская временами слезу по поводу несчастных соотечественников, эмигрант бил себя в грудь, и весь вечер твердил:

– Матка-боска, не верьте Гитлеру, я вам говорю. Уж как ублажали немцев мы – поляки?!..  Министры наши только из штанов не выпрыгивали перед фюрером. А немец раз… и в сентябре попёр на бедную Польшу. И никто Польше не помог, все промолчали и  отвернулись. Потому я и говорю вам, – с обидой в голосе произнёс он, – немцы будут бомбить Англию, а уж Лондон – в первую очередь. Помяните моё слово.

– И то верно! – поддержал один из друзей эмигранта, видимо тоже рабочий.  – Недалеко от Вестминстера и здания Парламента – в самом центре, зря что ли мы с тобой два года работали, копали под землёй. На пятиметровой глубине выстроили чуть не в милю длиной подземные казематы. Спрашивается, зачем?..

– А я вам скажу, джельтмены, – произнёс поляк.

При последних словах эмигранта, бармен скептически посмотрел на полупьяных докеров и, отвернувшись, откровенно рассмеялся. Он мысленно представил себе эту троицу, особенно двух из них: небритых, с грязью под ногтями, но  во фраках и белых манишках с бабочками на грязных шеях.

– Я так думаю, – продолжил эмигрант. – Та подземка предназначена под торговые помещения. Видимо, власти хотят сделать подземный рынок на случай войны с немцами. Кормить-то надо жителей.

– Зачем же Гитлер будет бомбить англичан? – возразил третий – недавно сбежавший из Чехословакии, говоривший с сильным акцентом, одетый весьма неряшливо, но интеллигентного вида пожилой мужчина. – Ему моей Чехословакии и вашей Польши хватит. Не хватит – соседи рядом…

– Да уж, – ехидно произнёс поляк. – Вас-то – чехов, тёпленькими немцы взяли. Вы утром проснулись в мягких кроватках, глядь в окно, а там мартовское солнышко пригревает. Тепло, хорошо… И немецкие танки повсюду… И нет у вас Словакии, а есть Богемия с Моравией… – И ехидно добавил: – Тоже мне, вояки?!..

Чех возмутился. – Да… Нас Гитлер оккупировал на год раньше вас – поляков, в тридцать восьмом. Немцы раздеребанили Чехословакию – да! А не вы ли панове, после того подло отхватили у нас остатки территории, а?.. Мне твоя Польша напоминает шлюху, которая после каждого очередного клиента кричит, что её лишили девственности и не заплатили…

От возмущения, чех закашлялся. Но, видимо, ему уж очень хотелось высказаться, и он сердито добавил: – Гитлеру твои министры задницу лизали, и вылезали. Отхватили твои сородичи от Чехословакии огромные территории… Не подавились… Так это для Польши нормально и вполне законно, а как в тридцать девятом самой пришлось в дерьме купаться, то все вокруг виноваты… Шлюха, она и есть шлюха…

Поляк набычился. Его мозолистая ладонь потянулась к пустой кружке. Назревал скандал.

В разговор тут же вступил бармен. – Тихо, тихо, джельтмены! Бармен отодвинул подальше от поляка кружку и решил внести свою лепту в разговор.

– Я не вполне согласен с вашими словами, – бармен показал рукой на чеха. – Зачем Гитлеру нас – англичан, бомбить, говорите вы? А наши бои с немцами во Франции, и совсем недавно – в мае? Округ Аррасу… Не слышали?.. Все газеты писали… Сколько там дойчланд солдат полегло?.. А про Дюнкер, джельтмены, вы не забыли? А… Газеты до сих пор захлёбываются похвалой в адрес генерала лорда Джона Горта[4]. Он спас от плена большую часть наших экспедиционных войск…  Гитлер забудет о тех боях? Что, он не сумел полностью разгромить англичан? Мой брат еле живым оттуда выбрался. А ведь наш премьер-министр в Мюнхене подписал соглашение с немцами о ненападении друг на друга. Я помню, как Чемберлен[5], когда его после той встречи с немцами с цветами встречали в тридцать восьмом году на вокзале, сказал народу: – Я принёс Великобритании мир!.. Мол, спите, граждане, спокойно. Я эту фразу запомнил. Теперь август 1940-ого… Посмотрим, что дальше будет… Ох, боюсь…

– Немцам нельзя верить – обманут, – перебив бармена, уверенно заявил  польский «джельтмен». И тут же сменил тему: – Наверное, не рынок мы строили… Бомбогазоубежище, скорее всего. Правительство построили для себя и жителей района Вест-Инда[6].

– И такое может быть, кто знает? А что германцам верить нельзя – поддерживаю, – уже успокоившись, согласился чех.

– Не… – вставил третий. – Не бомбоубежище… Глубина малая – пять метров. Первая же бомба пробьёт и похоронит всех.  Служил, знаю… Подземные склады, скорее всего там…

О той грандиозной стройке в самом центре Лондона, которая длилась два года, и о которой было много разговоров и домыслов, ходили разные слухи, и бармен  решил высказать своё предположение о её назначении.

– А я, джентльмены, так думаю…

Договорить он не успел. Внезапно послышался рёв самолётных двигателей. А вскоре ночную тишину разорвал грохот разрывов. От близкого взрыва с треском распахнулось одно из окон паба. Взметнувшиеся шторы сбили с ближайшего стола неубранную посуду. В помещение ворвались оглушительные звуки целой серии разрывов фугасных бомб. С улицы потянуло гарью.

Не сговариваясь, посетители испуганно посмотрели на бармена. Последний, с тем же недоумением, уставился на них. Грохот низколетящего самолёта заставил всех броситься к выходу.

Воздух сотрясался от частых взрывов. Совсем недалеко от паба горели дома. Треск пылавших деревянных перекрытий, искры и языки пламени, поднимающиеся вверх, ввергли людей в ужас. Отовсюду неслись истошные крики раненных.

– А я что говорил, – заорал польский эмигрант. И все трое бросились со всех ног к своим домам…

И только бармен растерянно стоял у входа в свой паб. Над его головой с рёвом проносились самолёты…

В тот же день, ближе к обеду, зал заседаний в подземной резиденции английского правительства в центре города (её-то и строили эмигранты), был полон. Правительство его Величества, почти в полном составе прибыло на экстренное совещание. За длинным, под зелёным сукном столом, мест не хватало. Члены парламента, изъявившие после наглой немецкой бомбёжки горячее желание поприсутствовать на заседании, переминаясь с ноги на ногу, стояли у стен, разглядывая, развешенные по стенам карты Европы.

Несмотря на работающую вытяжную вентиляцию, в сравнительно небольшом помещении было душно. Лица министров были напряжены. Перешёптываясь между собой, они  недовольно посматривали на парламентариев, помня, как депутаты дружно ратифицировали Мюнхенское соглашение, подписанное их премьером Чемберленом в конце сентября 1938 года. В обмен на обещания Германии соблюдать нейтралитет, Англия, Франция и Италия согласились на незаконное присоединение Гитлером Судетской области[7], принадлежащей Чехословакии. Вместе с гитлеровскими войсками в Чехословакию тут же вторглись польские войска, заставив чехов отказаться от Тешинской области в пользу Польши. И вот настал час Великобритании…

С той же неприязнью на министров смотрели и парламентарии. В конце концов, их премьер подписал соглашение… Конечно, парламент мог и не согласиться… Но, извините, в то время цель была и есть – Россия! Нельзя коммунистам давать продыху… Немцы должны идти на Восток – на СССР. Нельзя было Гитлеру мешать… Ан нет! В августе 1939 года Германия подписала с русскими договор о ненападении… Пойми этих немцев!.. Но какая подлость со стороны фюрера – ночная бомбардировка Лондона… – гневно рассуждали парламентарии. И они, как один, горели желанием отомстить немцам…

Все были взволнованы.  Ждали премьер-министра.

Наконец, Черчилль вышел из своего кабинета. Звук его тяжёлых шагов по неярко освещённому подземному коридору заставил притихнуть сотрудников, работающих в соседних кабинетах.

Премьер-министр распахнул дверь в небольшой зал совещаний и с хмурым видом, не здороваясь, протиснулся к своему столу. С шумом отодвинув стул, на мгновение задержал взгляд на карте Великобритании, нависшей над ним, и сел. В помещении установилась тишина.

Оглядев присутствующих, премьер произнёс: – Помнится, после Мюнхенской конференции в 1938 году, я высказал личное мнение, повторюсь и сейчас, господа.

Черчилль пожевал торчащую во рту сигару. Затем тяжело посмотрел в сторону депутатов.

– В Мюнхене у Англии был выбор между войной и бесчестием. Она выбрала бесчестие и получила войну. Вы этого хотели… – раздражённо произнёс глава кабинета, – вы это получили.

После некоторой паузы, один из парламентариев, словно оправдываясь, высказался.

– Не надо забывать, сэр, что и французы тогда подписали с немцами подобное соглашение. Молчу уже про Италию.

Его поддержал другой депутат.

– Заметьте, сэр! Великобритания тогда отвергла предложение Германии заключить с нами военный союз, на что Гитлер очень рассчитывал. А в августе тридцать девятого русские тоже заключили с Гитлером пакт о взаимном ненападении, сэр Черчилль.

– Англия в лице сэра Артура Чемберлена в том – 1938, была не одинока в данном вопросе. Вся Европа в тот год хотела мира с немцами. Все думали, что этот спесивый фюрер готовится идти на Восток, на СССР.

– Не беспокойтесь, господа! – с сарказмом произнёс премьер. – Польша первого сентября уже получила своё.  Европа легла под немцев тоже. Очередь за нами. Мы все теперь получим войну. И очень скоро. Но чего нам бояться, у нас же есть доблестная армия, – посмотрев в сторону присутствующего на заседании генерала Горта, пробурчал Черчилль.

– Сэр, я понимаю ваши упрёки после Дюнкера, – обижено возразил генерал Горт. – но прошу не забывать. Когда десятого мая сего года немецкие дивизии прорвали линию Мажино…

– А тут, сэр, и Нидерланды капитулировали перед Гитлером, – вставил один из депутатов.

– Вот-вот! – продолжил Горт. – Вся эта немецкая громада набросилась на нас, сэр. И английские, и французские войска, и остатки бельгийских, были заблокированы в районе Дюнкера.

Депутат опять перебил генерала. – Никто же не ожидал, что хвалёная линия обороны французов так быстро и бесславно падёт. Но, заметьте, премьер-министр, наши успехи в контратаке при Аррасе, разве не заставили генерала Рундштедта остановить наступление немецких танков в шестнадцати километрах от Дюнкера?

– А это, сэр, – почти обижено перебил Горт депутата, – дало нам возможность эвакуировать большую часть наших войск. Мы переправили в Англию почти двести пятьдесят тысяч англичан, более ста тысяч французов и бельгийцев.

Черчилль в упор посмотрел на генерала. Тот смутился, и уже не так гордо промямлил: – К моему большому сожаленью, тридцать пять тысяч французов прикрывавших отход из Дюнкера, включая четыре тысячи раненых, попали в плен. Война, господа, без огорчений и потерь невозможна.

– А что же помешало вам, генерал Горт, как вы говорите, развить успех в контратаке?.. Может быть, и не было бы Дюнкера? – не стерпев, произнёс Черчилль. – Для каких целей вы раскинули свои штабы на территории пятидесяти квадратных миль? Какая уж тут оперативность…

Черчилль смотрел на этого, в общем-то, довольно честного и исполнительного генерала, действительно проявившего неплохие организаторские способности при эвакуации войск из котла… Плохо, что немцам досталась вся боевая техника, оружие, боеприпасы… Вояка?!.. Пехотной бригадой ему командовать, а не корпусом… Но вслух премьер  не стал высказывать претензии генералу.

– Итак! Надеюсь, ни у кого не осталось надежды на мирное разрешение ситуации. Я пока не знаю, почему Гитлер решился напасть на нас. Но наш ответ на эту варварскую акцию немцев должен быть незамедлительным. Предлагаю ответить адекватно. Берлин должен почувствовать мощь нашей авиации…

В зале наступила полная тишина. Даже шаги за плотно закрытой дверью, шедшей по коридору дежурной машинистки, тупым набатом стучали в головах присутствующих. Да что скрывать, все были взволнованы, понимая, что именно сейчас решается судьба Великобритании. И через минуту это слово судьбы прозвучало.

– Но это, джентльмены, война будет за целостность нашей территории! – по-военному твёрдо произнёс Первый лорд Адмиралтейства Альберт Александер.

– Как, господа, не прискорбно, действительно – это война! Мы не Франция! Мы будем защищать нашу собственную землю до последнего британца. – подтвердил глава кабинета.

– А как же наш договор с Гитлером о ненападении, сэр? – задал вопрос один из парламентариев.

– У него и спросите. Нас он в известность не ставил, сбрасывая бомбы, – недовольно произнёс Черчилль. – Джентльмены! Вы знаете, что мои помыслы всегда были обращены к Европе… Только в страшном сне я представляю катастрофу, если бы русское варварство накрыло Европу и уничтожило культуру и независимость древних европейских государств. С середины тридцатых годов мы всячески намекали Германии, что главная угроза европейской цивилизации там – на Востоке. Какие цели сегодня преследует канцлер Германии Адольф Гитлер, я не знаю. И вот, как ни странно, мы теперь вынуждены сами защищаться от него. Англия, господа, объявляет войну Германии…

– А что, есть другой выход, сэр? – насмешливо произнёс лидер парламентской оппозиции.

Черчилль не удостоил депутата ответом, и даже не взглянул в его сторону.

– Оправдывает нас одно – безвыходность. Великая империя, называемая Великобританией, в коей мы родились и живём, никому не может простить подобную наглость.

Черчилль на какое-то время замолк. Вздохнув поглубже,  продолжил:

– Нас ждут серьёзные испытания и тяжёлые времена. Хотя и трудно говорить об этом сейчас, но верю, что европейская семья наций сможет действовать единым фронтом, как единое целое. Мы победим Гитлера, с русскими или без них, но не дадим коричневой чуме захватить Европу. Господа все свободны!

Совещание закончилось, все разошлись. И только Черчилль остался в  душном зале заседаний. Привычно дымя кубинской сигарой, он пристально рассматривал карту своей страны, всматриваясь в контуры бесконечной изломанной линии побережья Британских островов. «Что с ней будет? –  задал он себе вопрос.  И впервые шестидесятишести- летний аристократ, опытный политик и государственный деятель,  сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль  не смог ответить на этот вопрос.

– Боже, храни короля, – только и прошептал премьер-министр Великобритании.

 


[1] ЗИС — Завод имени Сталина.

[2] Ягода Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) – 1891-1938г.г. Нарком внутренних дел СССР(1934-1936), расстрелян.

[3] Николай Иванович Ежов (1895-1940). Народный комиссар внутренних дел СССР с 1937 года, расстрелян.

[4] Лорд Джон Веркер Горт (1886-1946). Командующий британским экспедиционным корпусом во Франции в 1940 году.

[5] Премьер-министр Великобритании с 28 мая 1937  10 мая 1940 г.

[6] Привилегированный, центральный район Лондона.

[7]Промышленно развитая, богатая полезными ископаемыми область в Чехии, где проживали судетские немцы.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Другие публикации автора:
Автор: Администратор

Один отклик

  1. История сложная штука. Много нового почерпнул для себя. Думаю, что суть такой раскладки на полуострове была слишком несбыточной.

Оставить свой комментарий