Старый Херсонес. Продолжение

Автор — Анна Григорьевна Белова,  дочь известного эрмитажника, Г. Белова, который копал Херсонес до и после войны. 

ТУРОВКА

1402121604b1d — копияГлавный въезд в Херсонес и выезд из него начинался от Ворот. Снаружи, перед воротами, находилась небольшая площадь. При выходе из ворот справа располагалась так называемая «Новая гостиница» ― здание в полтора этажа желтого цвета. В этом доме жило очень много людей: в длинном полуподвальном коридоре было несколько отдельных комнат, так же и на верхнем этаже ― с той же планировкой. К задней стороне «Новой гостиницы» примыкала «Старая гостиница», сложенная из дикого камня, ― в один этаж и с небольшой мансардой по центру. В ней тоже жили постоянные и временные люди. После войны «Старая гостиница» еще продержалась некоторое время, но в ней уже никто не жил и она постепенно разрушалась. Позже, в 60-е годы, в связи с раскопками на территории Античного театра остатки «Старой гостиницы» были ликвидированы вплоть до стены «Новой гостиницы».

На краю площади, на противоположной воротам стороне, находился «грибок», под которым дежурил часовой с винтовкой. Далее, за ним, в небольшой низинке начиналась военная часть, огороженная глухой каменной стеной.

От Ворот путь в Город пролегал по тем же дорогам (а теперь ― улицам), что и в настоящее время: вниз-вверх до поворота направо, слева тянулись древние оборонительные стены Херсонеса, далее ― выше ― старые одноэтажные домики, где помещались военные службы, а одно время ― и наш детский сад. На повороте находился также наш «кооператив» ― магазин, располагавшийся в старом одноэтажном доме с высоким крыльцом. Когда в кооператив привозили хлеб и свежие продукты, на ступеньках крыльца скапливалась большая очередь из местных жителей. В довоенные годы это был ближайший к Херсонесу магазин.

Далее дорога в Город шла между сухим степным склоном Девичьей горки слева и стеной военной части, находящейся справа. Теперь этот участок дороги ― улица Древняя. Дорога приводила к большому перекрестку у Туровки. Вправо от перекрестка шла дорога к Стрелецкой бухте, прямо ― к неведомым мне в те времена далеким бухтам Гераклейского полуострова, влево ― в Город. Раньше Туровка была большим поселком. Туда из Города иногда даже ходил рейсовый автобус. Справа от перекрестка была Школа. Она занимала белое двухэтажное здание, расположенное в большом старом саду. Говорили, что раньше это был усадебный дом помещика Тура.

У поворота в Город, на склоне холма находился небольшой хуторок ― домик с фруктовым садом. Летом хозяйка дома выносила к дороге большой таз с абрикосами. Далее дорога огибала степную возвышенность и продолжалась между пустынными степными склонами, оврагами и холмами. Теперь это проспект Гагарина. Где-то по правой стороне находилась небольшая деревушка Грушевка (остановка «улица Репина»), вдали справа ― Рудольфова горка.

Самым интересным объектом по этой дороге в те времена было для меня большое Кладбище. Оно утопало в густой зелени, среди которой тесно росли темные кипарисы, и казалось необыкновенным оазисом среди пустынных тогда степных придорожных холмов и долин. Среди кипарисов и акаций виднелся голубой купол небольшой церкви (церковь Всех святых). Насколько помню, церковь была действующей и в довоенное время. Мне довелось побывать на этом кладбище только один раз, в 1948 году, в компании моей тогдашней сверстницы и большой заводилы Эльвиры.

После Кладбища дорога шла на подъем к Городу ― по Стрелецкому спуску к площади Восставших, где находилась (и находится по сию пору) городская больница. Позади больницы была старая тюрьма. Здесь уже начинался Город. В первые послевоенные годы, когда из Города до Туровки начал ходить рейсовый автобус, названия остановок закрепились за некоторыми из описанных объектов. От центра Города шли остановки: Мясокомбинат ― Больница ― Тюрьма ― Кладбище. Такая последовательность и сами названия служили для пассажиров темой постоянных шуток и насмешек. Конечно, через некоторое время названия остановок изменились, а тюрьма вообще исчезла.

Бывали времена, когда выход из Херсонеса через главные ворота закрывали, а часовой стоял не под «грибком» напротив ворот, а прямо у ворот, и выходить было нельзя. Тогда вся площадка перед воротами зарастала травой и цветущей желтой горчицей. В таких случаях из Херсонеса отправлялись по грунтовой дороге через Западные стены. Эта дорога начиналась от северного выхода с территории Херсонесской усадьбы, поднималась вверх на запад и шла верхом над степными участками раскопок с видом на море, на Песочную бухту ― до Туровки (но уже с другой стороны), а оттуда ― уже известным путем от перекрестка.

До Туровки ходили пешком или ездили на «линейке». В линейку запрягали одну лошадь, но в Херсонесе их было больше. За лошадьми смотрели кучер Фома Игнатьич и татарин Физля. Конюшни располагались в длинном сарае около Дома архитектора, позади Собора, вплотную к стене Восточного городища. Фома Игнатьич жил у ворот. Там у них с женой Татьяной Семеновной был одноэтажный домик и свое хозяйство: корова, куры и собака. После войны от этого хозяйства не осталось никаких следов. Сейчас на открытом высоком краю дороги у ворот сделана смотровая площадка над раскопками у Карантинной бухты и ресторанчик.здка в Город на линейке

 

Помню поездку на линейке через Западные стены. По выезде с территории усадьбы грунтовая дорога подымалась вверх, тогда взрослые слезали с линейки и шли в горку пешком, чтобы лошади было легче, на линейке оставалась только я как малое дитя.

Если мы приезжали в Город на музейной линейке, то наш экипаж парковался на большой площади (пл. Революции, теперь ― пл. Лазарева). В те времена площадь была вымощена то ли брусчаткой, то ли булыжником, колеса телег и экипажей очень громко грохотали по этим камням, а седоки подпрыгивали. В том же месте останавливались и другие телеги и повозки с лошадьми.

С этой площади мы спускались вниз по короткой и крутой улице (ул. Маяковского) к берегу Артбухты. В довоенное время и в первые годы после войны на берегу Артбухты располагался большой базар. Взрослые занимались хозяйственными и продуктовыми покупками, мои же интересы были иными: на деревянных прилавках стояли маленькие живые барашки, они топали ножками и тихонько блеяли. Я дергала маму и просила купить мне барашка. Бородатые татары в высоких курчавых шапках очень веселились и уговаривали: «Мадам, купите дочке барашка!» Кроме того, они продавали ярко-желтые ароматные дыни и нахваливали их: «Дыня ― мед! Дыня ― мед!» Другой моей вожделенной мечтой были леденцовые петушки на палочке. Кажется, ими торговали цыганки. Родители не одобряли этот подозрительный вид лакомства, однако иногда какая-нибудь добрая душа баловала меня таким петушком. Когда кончался леденец, я еще долго слизывала ядовито-малиновую краску с занозистой палочки.

В Херсонесском музее была не одна лошадь. Летом 1940 года в Херсонесе появилась молодая вороная лошадка, которая мне очень нравилась, и я всегда старалась при случае угостить ее чем-нибудь вкусным. Но не помню, бывала ли эта красивая лошадь в упряжке.

Первым послевоенным летом 1947 года мы застали в Херсонесе одну исхудавшую дряхлую лошадь светло-серой масти по кличке Казбек. Конечно, на ней никто не ездил, она тихо бродила по Херсонесу и пыталась пастись там, где находила остатки какой-нибудь травки.

В Херсонесе и в Городе были и другие виды транспорта: в Музее, кажется, имелась какая-то машина, а в Городе по центральным улицам ходил трамвай. Ходил тогда трамвай и в Балаклаву. Однажды мы с мамой решили совершить туда поездку. Трамвай долго ехал по степным просторам, а потом где-то на склоне горы (Сапун-горы?) с ним что-то случилось и нам пришлось высадиться. Но Балаклава уже была видна с этого склона, мы расстелили мамино пальто и долго сидели среди весенних степных трав и цветов, разглядывая окрестности и ожидая, когда наконец трамвай двинется снова. Поскольку было уже поздно, то и трамвай пошел уже в обратную сторону, в Севастополь.

Иногда в Херсонес кто-нибудь приезжал на большом автомобиле с открытым откидным верхом. Машина называлась «Ландо». Конечно, дети собирались посмотреть на такое чудо, иногда добрый шофер мог даже немного покатать на машине.

Ближайшими к нашей стоянке в Городе были такие интересные объекты, как Картинная галерея, куда меня время от времени пристраивали посидеть у доброй знакомой сотрудницы; кафе (или кондитерская?) «Квисисана», в которое мы никогда не заходили, и большой книжный магазин, куда заходили часто. Именно там покупали мне первые книжки.

 

Детский сад-«очаг»

 

Как-то в военной части, расположенной на Девичьей горке, на склоне, выходящем к Карантинной бухте, был организован детский сад-«очаг». Кажется, его решили устроить жены военных. Этот светлый одноэтажный домик сохранился до настоящего времени. В нем были отведены комнаты для сна, для игр и для столовой. Чаще всего мы играли во дворе, иногда вместе с воспитательницей спускались к Карантинной бухте. Но купаться нам не разрешалось. В зимние дни мы тоже гуляли во дворе нашего «очага». Однажды выпало много снега, мы вместе с воспитательницей слепили большую снежную бабу. На следующий день пригрело солнце, баба развалилась и растаяла.

Разучивали мы там и первые песни: «Каховка, Каховка…», «По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год…» Плохо понимая содержание, я очень хорошо представляла себе эту «военную дорогу» ― в образе нашей пыльной и каменистой дороги через Западные стены из Херсонеса на Туровку. Другая запомнившаяся мне песенка носила более бытовой характер: «Маменька удаленька, папенька ― герой, четыре дня работает, на пятый ― выходной».

Очень интересным событием в те времена было строительство большого (в два этажа) розового дома напротив нашего детского сада. Этот дом закончили в 1938 году, и он был самым большим в ближайшей местности. Стоит он «на повороте» и в настоящее время.

 

Седьмой полк

 

Вокруг Херсонеса были расположены разные военные части. Многие из военных семей жили и на территории Херсонеса: на первом этаже Музея, под Античным отделом и в других одноэтажных домиках. В длинном полутемном коридоре под «Античным» вдоль стены стояли столики с примусами, тумбочки, тазы и корыта. Жены военных занимаются хозяйством, их дети составляют мне компанию; были среди них в последнее предвоенное лето девочки Адочка и Аллочка и мальчик Рома, последней игрой тех далеких лет была игра в «Василису Прекрасную», которую мы уже посмотрели в кино.

Военные части постоянно менялись: одни уезжали, другие приезжали. Уезжали почти всегда почему-то очень далеко — на Дальний Восток или на Дальний Север. Убывали и прибывали в Севастополь большие военные части и целые полки. Вот сегодня мы пойдем из Херсонеса встречать Седьмой полк. Этот полк тоже прибыл издалека, кажется, тоже с Дальнего Востока. Время летнее, потому что все одеты легко, херсонесские девушки надели самые нарядные светлые блузочки, кое-кто ― даже с брошкой. Много цветов. Дело близится к вечеру. Меня тоже возьмут на встречу полка. Мы пойдем через Главные ворота к дороге на Туровку и будем стоять по краю этой дороги (ныне ― ул. Древняя). Подходят сотрудники Музея, парторг Лисин и старшие жители Херсонеса. С кем я иду ― не помню, конечно, с кем-то из старших, возможно, с одной из принарядившихся херсонесских девушек. У многих в руках цветы. Я уже знаю, что это для встречи Седьмого полка.

Вдоль дороги на Туровку, по обеим сторонам, уже собралось много народу. Эта дорога в летнее время каменистая и пыльная. Она идет между степных холмов, поросших сухой травой и ковылем, весной же все зеленеет и цветут алые маки. От Туровки в нашу сторону дорога тянется к спуску на Карантинную бухту, где расположена одна из военных частей. Наверное, туда и должен проследовать Седьмой полк.

Мы занимаем свой край дороги, дети ― в первом ряду. И вот со стороны Туровки появляются отряды красноармейцев. Они идут маршевым шагом, в запыленных сапогах, через плечо ― свернутая шинель (или еще какая-то амуниция?), в буденовках, с винтовкой на плече (неужели они так и шли сюда пешком с самого Дальнего Востока?!) Встречающие бросают им цветы, мальчишки кричат «Ура!» Многие из красноармейцев ловят букеты цветов на штыки и так идут, другие, смеясь, снова бросают цветы встречающим, особенно девушкам. Идут отрядами. Впереди первого отряда на высоком гнедом коне едет командир. Мне в руки кто-то дает букет цветов, парторг Лисин поднимает меня на руках и подносит к командиру. Я вручаю ему букет цветов. Все улыбаются, все кажется радостным и праздничным…

Воспоминания о встрече Седьмого полка еще долго держатся в памяти жителей Херсонеса и Севастополя. Если видели какого-нибудь знакомого с букетом цветов, то в шутку спрашивали: «Идешь встречать Седьмой полк?»

 

Вечера в Херсонесе

 

В летние вечера с наступлением темноты обитатели Херсонеса собирались на скамейках «у фонтана» или на скамейках, которые стояли под развесистыми кипарисами и были обращены к берегу Карантинной бухты. Взрослые судачили о своем, дети возились в пределах видимости, ловили лягушек, рассматривали гекконов, выползающих на стенки домов под свет наружной лампочки или фонаря, и пытались разглядеть в темноте летучих мышей.

В Музее был «Красный уголок». Он располагался в угловом помещении на первом этаже, где теперь находится читальный зал Библиотеки Музея. Там иногда устраивались самодеятельные постановки пьес на темы революции и Гражданской войны. Нам, детям, было очень забавно узнавать в героях на сцене своих старших херсонесских ребят.

Иногда выбирались в Город посмотреть кино. Моим первым фильмом, кажется, стал фильм «Дети капитана Гранта». Его я помню плохо, зато хорошо запомнила, как мы возвращались в Херсонес: в полной темноте шли пешком от Туровки по западной дороге. Наверное, наша компания была большой, потому что было много разговоров и не было страшно. Попутно зашел спор о каком-то огоньке, мелькнувшем далеко впереди: маяк ли это или огонек на корабле в море.

 

Первая елка и первая книжка

 

Первая наша елка в Херсонесе умещалась на столе и была пока без игрушек. Кажется, новогоднюю елку разрешили примерно в 1935 году, так что многим семьям еще нечем было ее украсить. На деревце повесили грецкие орехи, конфеты в ярких фантиках и мандарины.

Видимо, с детской литературой тоже было непросто. Первая книга, которую я помню, — юбилейное издание «Отечественная война 1812 года», книга большая и толстая, в светло-синем коленкоровом переплете с золотыми виньетками. Сначала я на ней сидела за столом (чтобы было повыше), потом, обнаружив в ней много картинок, стала их раскрашивать цветными карандашами. Раскрашивала от души. Первая запомнившаяся детская книжка — рассказ Л. Н. Толстого «Три медведя». Книжка была на крымско-татарском языке. Читать ее у нас никто не мог, но в ней были очень интересные картинки, которые я тоже с большим удовольствием раскрашивала.

 

Херсонеситы

 

Дядя Кока, тетя Оля и тетя Клаша (Янышевы) жили в довоенные годы на первом этаже нашего музейного дома. Их окна выходили на южную сторону дома, и вход в их квартиру был также с южного крыльца ― из коридора, дверь была слева, как раз напротив нынешней двери в Библиотеку Музея.

У тети Оли и дяди Коки в квартире было очень интересно: в передней, у окна стоял большой аквариум с густыми зарослями зеленой подводной травы. Рыбки мелкие, серебристые и очень юркие. Смотреть на них сквозь толстое стекло аквариума и наблюдать за их жизнью было очень занимательно, ведь их жизнь отличалась от жизни рыбок у нашего морского берега. Но еще больший интерес вызывала компания кошек, которые много лет жили у Янышевых. Кошки были разной масти и разного возраста. Поскольку квартира Янышевых находилась на первом этаже, кошки очень легко выпрыгивали через форточку на улицу и так же возвращались. Среди уймы кошек у меня был любимый Дымок, молодой серый котик, с которым можно было играть. Остальные кошки какие-то дикие, и с ними неинтересно.

В комнатах у Янышевых темно, дневной свет с трудом проникает в окна первого этажа, так как перед окнами растут густые кусты сирени и иудины деревья. Вдоль стен стоят старинные темные шкафы, а на свободных стенах висят пейзажи Венеции. У тети Клаши комната вообще совсем темная, отгороженная от передней. Там тоже на одной из стен висит большая картина. На ней можно разглядеть старого человека в черной одежде. Мне говорят, что это портрет монаха. Наверное, тетя Клаша верующая, но разговоров с ней на эту тему я не помню. Когда я попадаю на попечение тети Клаши, мы с ней гуляем по Херсонесу или играем в карты. Эта игра очень простая и называется «Пьяница».

Иногда тетя Оля устраивает для меня праздник: из другой комнаты, где живут она и дядя Кока, где стоит большой комод, она приносит большую старинную деревянную коробку (или даже сундучок?), открывает ее, достает целую коллекцию маленьких фарфоровых фигурок и расставляет их на столе в первой комнате. У меня захватывает дыхание при виде этой красоты. Мне разрешается только смотреть на пастушек, барышень и кавалеров, собачек, лошадок и овечек. Руками трогать нельзя, так как они все очень нежные и хрупкие.

Дядя Кока (Николай Михайлович) — художник и архитектор, он работает в Музее и часто бывает на раскопках, с метром и рулеткой. Картины в их квартире написаны им. Тетя Оля (Ольга Алексеевна), его жена, тоже работает в Музее. Тетя Клаша ― сестра тети Оли, она не работает, поэтому чаще присматривает за мной*.

В 1940 году мы снова в Херсонесе, снова живем в нашей бывшей квартире. Все как будто по-прежнему. Но нет уже дяди Коки. Его могила ― на Херсонесском монастырском кладбище, недалеко от старой могилы Костюшки-Валюжинича. На могиле Николая Михайловича тоже установлен памятник ― обломок мраморной колонны. В цветнике ― мелкие цветы портулака. На могилу меня водит тетя Клаша, она часто ее посещает.

 

1940 год

 

Итак, мы опять в Херсонесе. Нас встречают старые знакомые. В день приезда много новых впечатлений. Во-первых, я уже «большая» по сравнению с прежними херсонесскими временами (мне теперь уже семь лет!) Я уже могу быть вполне самостоятельной (это я так думаю). Поэтому сразу же по приезде (старшие недоглядели) отправляюсь осматривать свои знакомые и родные места: от Музея ― мимо Собора, на Восточное городище, оттуда ― по высокому берегу обегаю холмы Батареи, через Уваровскую базилику пробегаю до Колокола, а дальше ― к «нашему» берегу у монастырской купальни и к Базилике 1935 года. Здесь-то меня и заметила Мама, которая давно бросилась на поиски пропавшего ребенка. Мне очень попало. А что такого? Я, ведь прекрасно знаю Херсонес, я не могу здесь заблудиться или упасть в море. Я «знаю места». По-видимому, меня все же признают «большой», так как пристраивают на раскопки мыть черепки. У меня уже есть своя рабочая скамеечка, таз с водой, щетки для оттирания земли и глины с поверхности черепков. Чтобы поменять воду в тазике, можно сбегать к морю, это совсем рядом. Главное, я должна внимательно осматривать каждый черепок: вдруг на нем проступит орнамент или надпись, а на ручках амфор можно найти клеймо. Мне особенно нравятся обломки поливной керамики, они разноцветные, на них всегда есть какие-то рисунки и узоры. Это куда интереснее, чем простые красные черепки. Вымытые черепки раскладываю для просушки на специальные щиты.

 

Гости Херсонеса

 

В Херсонес в разные годы и по разным поводам приезжают знакомые и коллеги родителей. Одно из первых воспоминаний ― приезд Елены Янсон-Манизер. Она известный скульптор, ее работы посвящены физкультурницам и балеринам (одну из них ― скульптуру балерины в натуральную величину — мы позже видели на Островах в Ленинграде), поэтому она изучает античную скульптуру, бывает в Античном отделе Эрмитажа и приезжает в Херсонес. В памятный мне день она подарила мне большую порцию пластилина, из которого я долго лепила и переделала много всяких фигурок. Позже у нас дома оказались две работы Е. Янсон-Манизер: статуэтка физкультурницы с диском из белого гипса и в натуральную величину портретный бюст моего Отца (тонированный гипс) в стиле римского портрета.

Приезжали археологи и ученые из Ленинграда: Милица Эдвиновна Матье (ее необычное имя наводило меня на мысль, что она работает в милиции), Виктор Францевич Гайдукевич, который любил повторять тогда загадочную для меня фразу: « С Атридом   спорил там Пилат, там закололся Митридат». Я знала, что в Керчи, где живет моя бабушка Кудь, есть гора Митридат, и даже видела эту гору, когда гостила у бабушки. Видимо, бедному Митридату пришлось забраться на эту гору, чтобы там заколоться. Про остальных персонажей все вообще было тогда непонятно. В раскопках участвовал Анатолий Леопольдович Якобсон. В некоторые летние сезоны нас всех очень донимали москиты. Анатолий Леопольдович, возвращаясь с раскопок в Музей с полными руками находок, старался идти, держась вплотную к туям, которые густо росли вдоль музейной дорожки, ― так, чтобы ветки туи цеплялись за плечи и руки и сбивали москитов. В другой раз он привез мне в подарок «Азбуку» с картинками Александра Бенуа старого издания. Эта «Азбука» хранится у меня всю жизнь. К сожалению, она была неполной, не хватало некоторых листов, но иллюстрации А. Бенуа долго служили мне путеводителем в далекие и неведомые миры.

Лето 1940 года запомнилось надолго. В это лето раскопки проходили оживленнее и разнообразнее для меня, так как я уже стала взрослее и могла больше участвовать в общей жизни. Приезжало больше студентов из разных городов. Студент Алико привез с собой популярную тогда песню «Сулико», которую и мы, дети, с удовольствием распевали. Подросли и херсонесские дети, наша компания увеличилась. На просторной площадке Херсонеса, которая выходит к Карантинной бухте, были установлены качели для взрослых и для детей, а также «гигантские шаги»: к верхушке высокого столба прикрепили металлическое кольцо, от него спускались тросы с петлями на нижнем конце. Можно было влезть в петлю, сесть на ее веревочный край и, держась за трос, разбежаться и какое-то время на лету проехаться на петле. Мы очень полюбили эту забаву. Позже мне уже нигде не приходилось видеть такое сооружение. Подросшие дети любили также собираться на южном крыльце Музейного дома, под балконом второго этажа, где располагалась директорская квартира. Крыльцо было очень удобным для посиделок: широкие боковые поручни, на которых было очень удобно сидеть и болтать ногами, и обычные ступеньки, на которых рассаживались младшие. Сколько имен и таинственных знаков было вырезано на мягком инкерманском камне, из которого было сложено крыльцо, его опоры и стенки! Эти наскальные надписи я видела и спустя много лет. Особенно долго продержалась «Сеня-басення»: так дразнили мы, младшие, веселого подростка в желтой майке. Но лето кончилось…

Последней весточкой из того времени и того мира была открытка-фотография херсонесского фонтана, присланная мне к 1 Мая 1941 года. Тетя Оля и тетя Клаша поздравляли меня с днем рождения и добавляли, что очень хотят меня видеть и ждут меня в Херсонесе в наступающем лете…

 

1947 год и далее

 

Долгий путь в Херсонес: первая послевоенная поездка в Севастополь из Ленинграда была очень непростой. Прямых поездов не оказалось. Ехали мы с пересадками: Москва ― Джанкой ― Симферополь ― Севастополь. В Севастополь местный поезд пришел глубокой ночью. Может быть, и к лучшему ― мы не сразу увидели всю степень разрухи вдоль дороги и вокруг вокзала. Вокзала не было, вместе со многими пассажирами с нашего поезда мы просидели до рассвета в небольшом здании недалеко от станции. Постепенно рассвело, я поднялась на ближайший холм, чтобы осмотреть окрестности. Слободки на Корабельной стороне выглядели уцелевшими, и было не так страшно. Отец с рассветом отправился пешком в Херсонес за каким-нибудь транспортом. Мы с вещами остались ждать его около станции. Через некоторое время он вернулся с подводой (телегой), полученной в военной части, расположенной близ Херсонеса. Ее тащила за собой большая рыжая лошадь. Управлял подводой молодой солдатик. Мы погрузились на подводу и двинулись в Херсонес. Дорога шла, как и раньше, через центр города. От города оставались только мощеные мостовые, на бывших центральных улицах уцелели трамвайные рельсы. По обеим сторонам улиц тянулись развалины, заросшие дерезой и эйлантусом. Вот мы свернули на Херсонесскую улицу (ул. адмирала Октябрьского), спустились на Херсонесский мост (теперь его нет, эту улицу через низину приподняли и сравняли), мимо Бани, вверх к Больнице, на подъем и к Стрелецкому спуску. Оттуда открылся долгожданный вид на Херсонес: полуразрушенный Собор по-прежнему виден издалека, дорога к Херсонесу идет по тем же местам, окраинные слободки как будто бы целы (или их жители за первые послевоенные годы подправили, снова развели виноградники и огороды?), слева ― невредимое темно-зеленое кладбище… Дальше ― все беспокойнее: как то в самом Херсонесе? Вся дорога и окрестности пустынны и безлюдны, но видно, что военные части находятся на своих старых местах. Ближе к Херсонесу все вроде бы сохранилось: одноэтажные домики «кооператива», бывшего детского сада-очага, большой двухэтажный дом на повороте, дальше ― Башня Зенона, крепостные стены, наши Главные ворота. Мы въезжаем в Херсонес: как поредели и усохли сады, пожухла трава и кустарники, разрослись по краям дороги бурьян и колючая дереза…

Наконец мы перед нашим Музейным домом. Ой! нас встречают и окружают уцелевшие херсонеситы: Александр Кузьмич и Нина Васильевна Тахтай, еще довоенные сотрудники Музея, довоенный директор Музея Иван Данилович Максименко, Христина Александровна и ее дочь Мура Рыбальченко, Елизавета Григоревна Приваленко и ее дочь Лида. Это те херсонеситы, кого я помню с довоенных времен. Но нет среди них уже ни тети Оли, ни тети Клаши… Нет ребят, которые были тогда подростками и уже работали на раскопках, нет многих старых сотрудников и рабочих довоенного Херсонеса. Многие погибли на фронте, о ком-то просто ничего неизвестно… Из всех детей довоенного времени я встречаю только свою сверстницу Маю Чернышеву и Лиду Приваленко, которая постарше меня, но хорошо меня помнит. На площадке перед Музеем встреча, волнения, объятия и слезы продолжаются…

В жизни наших довоенных херсонеситов многое изменилось: из нашего Дома-музея старые жильцы переселились на «хуторок», расположенный на склоне берега у горловины Карантинной бухты. По склону ступеньками и террасками лепятся одноэтажные, похожие на сакли домики под черепичными крышами. В тяжкие времена войны и первые послевоенные годы здесь было проще жить, можно было завести какое-то простое подсобное хозяйство: кур, коз; у некоторых в маленьких двориках посажен виноградник и даже плодовые деревья. В домиках верхнего ряда живут Максименки, у них виноградные лозы образуют тенистый навес над двориком. Рядом, немного ниже ― домик Тахтаев, к домику пристроен сарайчик для коз. Ниже живут Приваленки и еще кто-то, там даже держат корову и теленка. Дорога к «хуторку» от Музея проходит мимо Собора, базилики «у Собора», далее ― по южному краю Восточного городища и ― вниз, по крутой тропинке над глубоким обрывом. Можно к ним добраться и по берегу Карантинной бухты, но тогда надо проходить через Южные стены и подыматься на территорию Музея у Главных ворот, а это дальше. По этой дороге мы иногда гоним коз с пастбища.

Мая Чернышева со своей мамой Татьяной живут в Домике архитектора, с северной стороны Собора. Кажется, они там жили и до войны. В Домике архитектора живет много разных людей. Кто-то из них работает в Херсонесе, кто-то ― в Городе. Вокруг этого домика есть достаточное пространство, на котором тоже можно завести хозяйство: виднеются сарайчики для кур и индюшек, грядки с помидорами, виноградники, абрикосовые и персиковые деревья. В этом домике живет и Надежда Митрофановна, она работает смотрителем на территории Херсонеса, а в свободное время выбирается при случае в предгорья Крыма, на плато Мангупа или еще куда-нибудь, чтобы собрать целебные травы и цветы, растущие только в тех местах. Она пытается и меня познакомить с этим промыслом. В 1979 году она прислала мне с оказией в Ленинград пять рублей (тогда значительная сумма, особенно для пенсионера), чтобы от ее имени положить цветы на могилу моих родителей.

Мы снова живем в нашей прежней квартире на втором этаже, квартира обставлена кое-какой казенной мебелью. Все остальные удобства разбросаны по территории Херсонеса: за водой надо ходить на колонку у Ворот, за керосином и продуктами ― на старый севастопольский рынок у Артбухты. Ведь в немногих здешних магазинах все по карточкам, а по нашим ленинградским карточкам уже были получены продукты перед отъездом (как командированным) на весь сезон. Чтобы попасть в Город, надо идти пешком до Туровки, оттуда ходит в Город и обратно большой грузовик с брезентовым верхом. Забираются на него по металлическим перекладинам с заднего борта. Для сидения сделаны деревянные скамейки, кому не хватило места, стоит и держится как может. Народу в этом транспорте всегда много: и местные жители, и моряки, и дети. Труднее ехать обратно, из Города: там труднее сесть на машину, а потом, выйдя на Туровке, остальную дорогу приходится преодолевать пешком. Дорогу в Херсонес можно было выбрать: выйти на перекрестке и идти в Херсонес до Главных ворот (ныне ― ул. Древняя) или выйти выше, в центре Туровки, и, пройдя по ее окраине на дорогу через Западные стены, идти верхом. Обычно такое возвращение приходилось на самое жаркое время дня. По нижней дороге могли быть попутчики или просто попадались прохожие. Верхняя дорога была совершенно безлюдной, но справа от нее по земляному валу тянулась колючая проволока и ходили часовые. Идти по этой дороге в послеполуденный зной с тяжелыми сумками и сетками было нелегко, но на степных обочинах всегда можно было найти теплый замшелый камень, присесть и отдохнуть; слева синело море, в сухой траве стрекотали кузнечики и порхали степные хохлатые жаворонки. А с небольшого перевала уже показывался верх Собора и открывался весь Херсонес. Спустя много лет я выбираю именно эту дорогу в Херсонес.

На другой год наш путь в Город оказался короче: через Карантинную бухту военные установили понтонный мост, по которому можно было пройти и, минуя холм, Бастионные улицы, спуститься прямо к базару у Артбухты. У входа на мост и у выхода с него стояли часовые, но многие сотрудники Херсонеса, в том числе и мы, получили специальный пропуск на весь сезон. Дорога сокращалась намного, зато всю ее надо было проделывать пешком, да еще вверх и вниз по горам. Впрочем, понтонный мост послужил нам только один сезон. В следующие годы я его не помню.

Раскопки продолжались на Северном берегу. В первые два сезона там работали военнопленные. Их приводили и уводили конвоиры, они же дежурили в сторонке в течение рабочего дня. Как был организован их обед, не помню. Впоследствии оказалось, что это были не немцы, а румыны. С одним из них у меня состоялось знакомство: он и я собирали почтовые марки. Чем-то мы обменивались, в том числе запомнились красивые денежные купюры старой Румынии, с портретами королевских и других важных особ. Через какое-то время стали появляться и местные рабочие. Появился один рабочий со странной фамилией Здонек, который работал на раскопках еще в очень давние времена и помнил довоенный Херсонес. Долго он не проработал, сказывался возраст, но частенько рыбачил на берегах Херсонеса и иногда забрасывал нам камбалу.

 



* В Архиве Херсонесского музея хранятся воспоминания Татьяны (в моем детстве ― Таты) Новиковой, племянницы Н. М. Янышева. Поскольку она была постарше, то пишет побольше, узнав дополнительные сведения от своих родных.

Другие публикации автора:
Автор: "Графская пристань". Соб. инф.

Оставить свой комментарий