Старый Херсонес

img4Автор — Анна Григорьевна Белова,  дочь известного эрмитажника, Г. Белова, который копал Херсонес до и после войны. 

А. Г. Белова

Старый Херсонес

Все короче становятся годы,
Все быстрее проносится лето,
Все реже с друзьями походы,
Все реже на письма ответы.

Шелестят уже желтые листья
И слетают на водную гладь…
Вот и конская сбруя пылится,
И ей лыжи пылятся под стать.

Только в памяти чаще и чаще
Появляются прошлого тени,
Они снова живут в настоящем,
Будто кружатся в вальсе осеннем…

Вот у моря белеют колонны,
В кипарисах ― напевы цикад,
Ночью слышен ревун монотонный,
У фонтана беседы журчат…

Поутру оживают раскопы,
Оживает наш прежний Музей,
И лопатой звенят землекопы
Среди пыльных античных камней.

Вдаль уносятся прошлого звуки,
Тают в дымке знакомые лица,
Удержать их так тянутся руки,
Чтобы с ними еще раз проститься!

Предисловие

Нижеследующие воспоминания отнюдь не претендуют на точную хронологическую последовательность изложения и полноту отражения событий. Тем более они не являются краеведческими или историческими описаниями Херсонеса и Севастополя, которым посвящено огромное количество популярной и научной литературы.
В этих детских воспоминаниях всплывают некоторые события из повседневной жизни своеобразного уголка нашего мира, которому трудно дать какое-либо административное или социальное определение: это не город, не деревня, не крымский курорт. Скорее всего, ему подходит тот статус, который он сейчас имеет: «историко-археологический заповедник», или официально (с 2006 года) ― Национальный заповедник «Херсонес Таврический».
В те далекие годы моего детства Херсонес был не только центром научно-исследовательской работы и объектом экскурсий и туризма, но и местом, где в силу обстоятельств жили очень разные люди и росли дети, местом, куда приезжали и откуда уезжали военные, моряки и их семьи, местом, где многие годы несли дозор пограничники.
В детской памяти надолго остаются яркие образы, необычные случаи, но не всегда удерживаются точные имена и судьбы окружающих лиц. Пусть простят меня те, кто уже давно ушел из жизни, если сказанное о них будет не совсем верным. Главное, что обо всех херсонеситах сохраняется светлая и благодарная память в душе человека, дожившего до XXI века. Речь пойдет о нескольких годах, проведенных в Херсонесе до войны, и о первых годах возвращения в Херсонес после войны (1947–1950). Более позднее время кажется уже достаточно близким к сегодняшнему дню, к тому же еще немало бывших и нынешних херсонеситов пребывают в добром здравии и памяти и сами могут вспомнить и описать события, происходившие во второй половине ХХ века.
Многое из того, что повторялось из года в год, сливается в единый, обобщенный, вневременной образ, но все эти воспоминания относятся к периоду, не выходящему за означенные рамки повествования.
Рассказ о Херсонесе и его окружении невольно повлек за собой необходимость вспомнить Керчь и некоторые более давние события, связанные с этим краем.

Первые годы

Раннее летнее утро. Солнце уже поднялось выше Собора. Его лучи ложатся на наш подоконник. Деревянные ставни открыты настежь. Я забираюсь на подоконник и смотрю в окно: вот ― огромная масса Собора, с нашей стороны его западный фасад еще в тени. Вдали на востоке виднеются скалистые берега городских бухт. Из города слышится длинный гудок. Значит, уже шесть часов утра: это сигнал «пора идти на работу» для горожан и «подъем» ― для моряков…
Другие окна нашей комнаты выходят на море. Там тоже очень интересно: при утреннем освещении море кажется темно-синим. В Херсонесе тишина. Издалека, с моря, слышно, как тарахтит моторка. Она ведет за собой на рыбалку целую вереницу рыбачьих лодок. Где-то кричит петух, скрипят колеса телеги. Впереди ― еще целый солнечный летний день, который надо провести хорошо.
Я в доме не одна. Кто-то из старших (тетя Клаша? няня?) стоит за моей спиной и говорит, что сегодня из Ленинграда приедет Отец…
И потом, всю жизнь при слове «Херсонес» в моей памяти возникает это первое летнее утро.

Лунная ночь. Полнолуние

У меня коклюш. Видимо, ночью кашляю и не сплю. Отец берет меня на руки и ходит взад и вперед по большой комнате. Я потрясена: оказывается, ночью бывает так светло! Полная луна в самом зените. Лунный свет заливает Собор, его массивный фасад ослепительно сияет. Даже темные кипарисы в саду стали светлее. Весь мир, видный из наших окон, залит ослепительным и волшебным светом. Наверное, это тоже летнее время, так как в тишине Херсонеса слышно пение цикад.

Зима

Время дня мне не помнится; все окна плотно закрыты голубыми деревянными ставнями, на столе горит свеча, мы все, закутанные, сидим вокруг стола. За окнами свистит ветер и шумит море. Это называется «норд-ост». Наверное, время года ― поздняя осень или зима. Электричества нет, но топится плита, пристроенная в углу большой комнаты. Плита топится каменным углем, который тут же запасен в ведре. В большой комнате еще есть обеденный стол, за которым мы и сидим, трюмо между окнами, диванчики, а в светлом углу (комната угловая) ― письменный стол с медными подсвечниками. За этим столом работает Отец. Есть еще маленькая комната ― спальня. Там летом над моей кроватью делают полог из марли, от москитов. Перед сном их надо выгонять из-под полога, а потом плотно его закрывать.

Наш дом

Из большой комнаты ― выход в маленький коридорчик. Там ― кухонный столик с примусом, тазы и корыто. Из коридорчика есть две двери: ведущая влево ― крашеная темно-коричневой краской, она ведет на лестничную площадку. На этой площадке ― раковина с краном и дверь в туалет. С этой же площадки вниз идет темная деревянная лестница, по которой не ходят, так как выход с нее внизу закрыт. На лестнице по всем ступенькам сложены какие-то вещи. Я не знаю, что там, в самом низу, потому что никогда не спускаюсь ниже первой ступеньки: дальше уже темно и страшно.
Другая дверь, прямо из коридорчика, ― белая. Она ведет сразу на работу, то есть в Рабочую комнату. В Рабочей комнате ― камин, старинные темные шкафы с книгами и столы для работы. Родителям очень удобно ходить на работу — прямо из дома.
Окна Рабочей комнаты и стеклянные двери выходят на большой балкон, вымощенный красными и белыми квадратами. Балкон я очень люблю: перед ним сад. Вплотную к балкону растут кипарисы и белые акации, а внизу вдоль старых дорожек ― туи и сирень. С балкона открывается очень красивый вид (у меня еще очень хорошее зрение, и я вижу далеко): прямо внизу ― сад, слева видны красные черепичные крыши жилых домиков. Вдали правее ― домик маячника. Домик имеет коническую крышу и похож на башенку. На его втором этаже в сторону моря устроен балкончик, на котором, когда темнеет, зажигаются «маячные огни» — красный и зеленый. Они должны быть видны всем морякам в море. А когда светает, на фоне синего моря белеют колонны Базилики. Правее, к северо-востоку, почти у самого горизонта, виден далекий розовый берег. Там ― Кача. С левой стороны панорамы, на юго-западе, виднеется гора и крутой скалистый берег над морем. Где-то за этой горой находится Стрелецкая бухта. Весной склон горы покрывается зеленой травой и красными маками, летом и осенью он покрыт пожелтевшими сухими колючками. Ну а совсем справа от балкона виден огромный Собор. Это самое большое здание в Херсонесе.
Внизу, под нашим большим балконом, есть выход в сад с первого этажа. На первом этаже тоже живут. Прямо под нашей квартирой живет семья военного врача, у него дочка Ада, моя ровесница. Мы с ней часто играем в саду.
Если войти в наш дом из сада через вход под балконом, то окажешься в длинном темном коридоре. В этот коридор выходит много дверей: там есть и жилые комнаты, и служебные музейные помещения. Вправо тоже отходит коридор. Там живут Нина Васильевна и Александр Кузьмич Тахтай, сотрудники Музея. У них есть пианино и скрипка, пишущая машинка и много других интересных вещей, но в их комнате всегда очень темно, так как окна выходят в самую гущу зеленых зарослей нашего сада; кроме того, у них живут две маленькие собачки ― Лайка и Тайка.
Из большого коридора можно пройти насквозь и выйти на южную сторону нашего дома к другому, более парадному саду. А из правого бокового коридора можно выйти на площадку перед Музеем. Но мы с нашего второго этажа в эти коридоры не выходим, потому что наша внутренняя деревянная лестница закрыта. Мы выходим из дома через Рабочую комнату и Музей на большую наружную лестницу. Эта лестница каменная. Уже на моей памяти она была украшена вазами, в которые весной высаживали цветы петуньи.
Из Рабочей комнаты можно также выйти в торец здания: там есть еще один небольшой рабочий кабинет, а из него можно выйти на небольшой угловой балкончик. Отсюда открывается вид на площадку перед Музеем. В центре площадки была когда-то большая клумба с петуньями, но потом уже на моей памяти в середине клумбы был устроен фонтан, в котором плавали золотые рыбки. По краям площадки росли кипарисы и высокие американские акации с длинными колючками. Если с этого балкончика посмотреть южнее, то за кипарисами парадного сада виден край Карантинной бухты. За бухтой начинается пригород Севастополя. Очень хорошо просматривается часть дороги от Города по склону вниз до Кладбища, потом ― по открытой степной части пути. Иногда с этого балкончика я вижу автобус, выезжающий из Города, — он спускается с горки, катится вдоль низкой белой кладбищенской стены, за которой виднеются кипарисы, потом скрывается за степным холмом Девичьей горки. На автобусе Отец возвращается в Херсонес из Города. Другого транспорта на этой дороге нет, и спутать автобус ни с чем нельзя.
Наш дом сложен из потемневшего инкерманского камня (вид известняка). Дом большой и таинственный. Кроме помещений на втором этаже, внизу еще много других, не известных мне помещений: полутемные коридоры, из которых закрытые двери ведут неведомо куда. Под сводами большой наружной лестницы находится какой-то таинственный колодец, а под западным углом дома ― спуск в подвал, где темно и страшно. В давние времена там была котельная для парового отопления всего здания (позже там стали хранить уголь). Батареи центрального отопления сохранились по всему зданию, в том числе и в нашей квартире. «Гармошки» батарей были везде прикрыты красивыми ажурными решетками. По-видимому, при мне центральное отопление не работало, так как мы отапливались плитой-печкой, пристроенной в углу нашей большой комнаты.

Сады Херсонеса

«Ближний» сад ― под балконом — тянулся до ворот, которые открывались в сторону Северного берега, отсюда можно было пройти к раскопкам Базилики 1935 года. В саду было много миндальных деревьев, росли высокие кипарисы, белые акации, софоры, иудины деревья. Вдоль дорожек по обеим сторонам росли красивые ярко-зеленые густые туи. Ближе к дому ― кусты простой и персидской сирени. По краям сада и снаружи, под его северной стенкой долгие годы лепились непролазные заросли колючих кустов дерезы.
Северная стенка сада была невысокой с внутренней стороны. К ее северо-восточному углу из сада вела тропа. Когда-то в этом уголке под старым сливовым деревом стояла деревянная скамейка. Отсюда по вечерам обычно смотрели на солнечные закаты.
Дорожки сада были посыпаны розовым песком и аккуратно окаймлены крупной белой галькой. Говорили, что когда-то эту работу делали монахи Херсонесского монастыря. Сейчас (в 2007 году) сад одичал, дорожки и газоны между туями заросли плющом и травой горчицей. Миндальные деревья постепенно исчезали: сладкий миндаль часто ломался во время сильных ветров, горький миндаль продержался дольше. Старые высокие кипарисы также страдали от сильных бурь и зимних холодов, засыхали и гибли. Остались старые большие туи, разрослась сирень, эйлантусы и еще какие-то неведомые мне лиственные деревья. Северные ворота рассохлись и не открываются. Заброшены уже и огороды, которые были устроены в послевоенные годы на окраинах сада.

Парадный сад

Парадный сад располагался с южной стороны Музея, на той же территории, что и в настоящее время. Наш садовник Семен Зиновьевич (или Николай Зиновьевич?) разводил там клумбы с цветами, стриг низкий кустарник буксуса и следил за цистернами с водой (это были вырытые в земле прямоугольные водохранилища).
С восточной стороны Музея и вдоль дороги, вымощенной булыжником, к Собору также тянулись посадки развесистых кипарисов. Их ветви начинались почти от земли, и мы, дети, любили лазать по этим удобным для нас деревьям. Среди зарослей развесистых кипарисов попадались дикие маслины с узкими серебристыми листьями. К концу лета на них появлялись мелкие серебристые ягоды. Мы, конечно, считали своим долгом собирать эти ягоды и есть, хотя они были на вкус горьковатые и вяжущие. У восточного фасада нашего дома росла высокая рябина. На ней тоже к концу лета появлялись мелкие «яблочки», которые, к нашему большому удовольствию, быстро осыпались на землю. По обе стороны восточного крыльца нашего дома росли две высокие стройные шелковицы. Мы как-то всегда узнавали, что и когда поспевает, и с большой радостью собирали с земли шелковицу, горький и сладкий миндаль и прочие дикорастущие плоды. Замечательны были иудины деревья: их зеленые листья имеют очень красивую, почти круглую форму, из них можно плести венки и шапочки, а весной ствол и толстые ветви иудина дерева покрываются мелкими ярко-сиреневыми цветочками, которые лепятся прямо по стволам и веткам.
В монастырские времена между кипарисами были проложены дорожки, окаймленные белыми округлыми или окатанными камнями. Впоследствии посетители Херсонеса и его жители проложили свои тропы в этой части сада, а старые дорожки почти стерлись с лица земли.
Высокая каменная стена отделяла наш «ближний» сад от монастырского кладбища, которое примыкало к саду с северной стороны. На этом кладбище до войны еще росли несколько красивых пирамидальных кипарисов. После войны из них остался только один, близ Домика маячника. От старого кладбища кое-где еще оставались перевернутые могильные плиты и лазы в подземные склепы. До наших дней сохранилась могила и надгробие Костюшки-Валюжинича (скончался в 1853 году), а в 1938–1939 годах там появилась последняя могила с надгробием ― Николаю Михайловичу Янышеву, художнику, архитектору и сотруднику Музея.
Оставались посадки кипарисов и туй с южной стороны Собора. В послевоенные годы эта территория пришла в запустение, среди старых полузасохших кипарисов разрослись деревья эйлантуса и всякая другая мелочь.
Главная площадь Херсонеса, расположенная перед большой каменной лестницей в Музей, была украшена в центре большой цветочной клумбой. В 1938 году в середине клумбы был устроен бассейн с фонтаном. В него запустили золотых рыбок. Рыбки пережили войну, и в 1947 году мы их снова разглядели в мутной и позеленевшей воде бассейна (в первые послевоенные годы с водой в Херсонесе было плохо и фонтан почти не работал). По краям площади возвышались гигантские «американские» акации с мелкими листочками и очень крупными иглами-колючками. Вокруг церкви Семи мучеников также сохранялись старые посадки кипарисов. Между Церковью и одноэтажными домиками братии (монастырские постройки) до сих пор остаются тенистые заросли ветвистых кипарисов, иудина дерева и акации.
Детям в летние выходные дни в довоенном Херсонесе бывало очень весело: из Города приезжали экскурсии, веселые моряки, нарядные девушки. На площади у фонтана появлялся временный киоск, в котором продавали газированную воду, и это было очень здорово. После гулянья приезжих гостей под скамейками у Музея валялись, в числе прочего мусора, арбузные корки. Это тоже было очень интересно: если на корке оставались кусочки розовой мякоти, ее можно было доесть. Ведь самостоятельный промысел был куда увлекательней, чем домашний.

Вода

Плохо помню, как было с водой в Херсонесе до войны, тем не менее в нашем кране (а квартира была на втором этаже) вода бывала, и мы часто умывались над раковиной. И фонтан на центральной площади Херсонеса (установленный в 1938 году) по выходным дням работал. Садовник Семен Зиновьевич поливал цветники и другие посадки, однако всегда запасал воду в бассейнах-водохранилищах, расположенных в разных местах херсонесских садов.
На торцовой части музейного здания, которая обращена к лапидарию и нынешнему туалету, под специальным деревянным навесом был установлен кран с питьевой водой. Это сооружение пользовалось большой популярностью у посетителей Херсонеса, так как другого общедоступного источника питьевой воды здесь в те времена не существовало. Над краном виднелась надпись: «Не лейте воду зря!».
Летом 1940 года на центральной площадке перед Музеем была установлена фанерная будочка, в которой по воскресеньям продавали бутылки с нарзаном и хлеб.
Проблему с пресной водой в Херсонесе я вплотную ощутила в первые послевоенные годы. К этому времени в мои хозяйственные обязанности уже входило бегать с ведром по Херсонесу в поисках воды.
Была колонка «за воротами», то есть за главным входом на территорию Херсонеса, перед «новой гостиницей», которая и сейчас выходит на нынешнюю площадку перед входом и на площадку для стоянки машин. К колонке собирались ведра и баки херсонесских жителей. Все это выстраивалось в длинную и долгую очередь. Когда в колонке не было воды, шли дальше ― в «розовый домик» близ военной части. В этом одноэтажном домике жили семьи военных. Они разрешали брать воду из их крана. Иногда приходилось идти еще дальше ― «до поворота», к самой военной части. Дежурный солдат пускал на территорию и наливал мне в ведро воду из большой цистерны. Потом воду надо было аккуратно донести до дома и поднять на второй этаж. В самых крайних случаях, когда воды нигде не было, спускались в протехизму южных оборонительных стен. Там из-под нижней части внешней оборонительной стены, в небольшую выемку, обложенную камнями, сочилась слабая струйка сладковатой воды, которую можно было черпать только небольшой кружкой. Эту «криничку» показал мне кто-то из местных жителей. Начерпать из нее воды на целое ведро было невозможно. Но все же…
Естественно, воду для всех остальных нужд брали из моря: для уборки дома, для стирки, для мытья полов. Конечно, очень выручали постоянные купания в море.
В самом Севастополе одним из первых восстановили здание бани на улице Очаковцев. Ее фасад был украшен крупной надписью: «Чистота ― залог здоровья». Там всегда была горячая вода, и, несмотря на очереди, баня выручала нас всех долгие годы. До сих пор вспоминаю эту первую послевоенную баню с большой благодарностью.
Проблема пресной и питьевой воды затрагивала не только местных жителей или таких, как мы, — приезжавших в экспедицию на несколько месяцев. Она касалась и первых практикантов и студентов, которые начали приезжать в Херсонес в 1948–1949 гг. Помню, как студент ленинградской Академии художеств Володя нашел выход из положения: в магазинчике у Ворот, «У Кигеля» он закупал сразу по нескольку бутылок нарзана, как для питья, так и для умывания. Видимо, запасы нарзана в те времена были достаточны.
Через какое-то время появилась колонка у Собора. Это облегчило доставку воды жителям «Домика архитектора» и хутора, расположенного у горловины Карантинной бухты.

Море и берега

Море было неотъемлемой частью нашей жизни в Херсонесе. В довоенные годы выходить на берег моря мне доводилось, естественно, только со старшими. Постоянное место для купания располагалось на плоской скале, с которой было очень удобно спускаться в море по вырубленной в ней ступеньке. Считалось, что ее сделали еще в далекой древности местные жители. С конца скалы, который вдавался в море, можно было даже прыгать в воду и нырять, так как там уже начиналась достаточная глубина. Недалеко от этой плоской скалы уже в XIX веке, в монастырские времена, была сооружена закрытая купальня. Ее стены были сложены из камня. Из купальни в море вела каменная дамба с железными перилами-поручнями. До войны от купальни еще сохранялись две стены и железные перила. После войны остатки каменных стен постепенно разрушились, железные перила исчезли, но дамба еще держится, с нее по-прежнему очень удобно нырять.
Наша плоская скала вдавалась в море с изгибом и образовывала естественный почти закрытый мелкий водоем. Он служил для купания маленьких детей, для запуска бумажных корабликов, для ловли мелких крабов, креветок и рачков-отшельников. В этом водоеме, прозванном позже «лягушатником», и начиналось наше детское знакомство с морем. В прозрачной тихой воде кипела жизнь: лежа на скале, можно было рассматривать мелких усатых креветок, юрких рыбок разных мастей, по дну водоема и под складками его скалистых краев прятались крабы. Время от времени, когда на скале было спокойно, крабы выбирались на теплые сухие камни, приподнимались на своих клешнях и грелись на солнце. В те давние времена наш берег был тихим, почти безлюдным (местные жители обычно прибегали выкупаться рано утром ― до работы ― или вечером, после работы). Когда мы подходили к нашей скале, целые стайки больших и малых крабов скатывались с камней в воду с характерным шорохом. В более глубоких местах со скалы можно было увидеть крупных серебристых рыб, темных бычков, а иногда в голубой воде вертикально висел морской конек с прекрасной лошадиной мордочкой.
Густые водоросли и морская трава, коричневато-зеленоватые, с сильным запахом йода, плотно разрастались на подводных частях скал и камней. В послевоенные годы пучки морской травы служили нам мочалками. Некоторые пытались приспособить водоросли для набивки тюфяков и подушек. Однако, даже просушенные на солнце, эти травы и водоросли сохраняли соль и влагу, сырели в дождливую погоду и более ни на что не годились.
В первый же послевоенный год начались мои достаточно самостоятельные путешествия по территории Херсонеса. Одним из первых планов было обойти весь Херсонесский полуостров по кромке скалистых берегов и воды. Иногда на такие предприятия собирались и компании местных ребятишек. Берег у горловины Карантинной бухты был закрыт для подхода к воде из-за морских складов, расположенных у берега. Обычно мы спускались к воде с крутых скалистых обрывов Восточного городища, цепляясь за камни и выступы скал. Далее мы начинали движение вдоль воды по камням, а если таковые кончались, ― по воде, а то и вплавь, оставаясь, конечно, в одежде, которую некуда было пристроить. Так мы двигались к повороту берега на северную сторону, рассматривали гроты, пещерки и темные расселины между подводными камнями. Затем мы выбирались на Уваровский пляж, покрытый крупной белой галькой вперемешку с обкатанной ярко-красной керамикой. Этот пляж находился почти под самой Уваровской базиликой, поэтому так и назывался. Когда-то к нему спускалась лестница. Пляж был шире и длиннее «нашего» берега и пользовался популярностью у местных и приезжих купальщиков.
От Уваровского пляжа мы проходили под скалистыми навесами по воде до «нашего» берега и продолжали свои исследования в сторону западной части Херсонеса. Скалистые берега под западной высоткой были особенно интересны: высота скал достигала трех метров над уровнем воды, с некоторых скал можно было прыгать как с вышки, но на это решался не каждый. Самым смелым был в более поздние времена Олег Никонов, который мог нырять с самой высокой скалы даже «ласточкой».
Мы же в более ранние времена предпочитали лазать под скалами, забираться или заплывать в настоящие гроты и вылезать из них через сквозные отверстия на плоскую поверхность западных скал. Так мы добирались до подножия Западных стен Херсонеса, а оттуда ― до Песочной бухты. Далее тянулись недоступные нам берега и территории Стрелецкой бухты.
С другой, южной стороны Херсонесского полуострова в те времена можно было спуститься на берег Карантинной бухты. Часть ее берега, до стоянки торпедных катеров, была открыта и представляла собой узкую полоску песчаного пляжа. Те, кто не любил купаться на каменистых северных берегах Херсонеса, обычно устраивались именно там. Мы же ходили на этот берег только в дни сильных штормов на открытом море, так как в закрытой Карантинной бухте вода была всегда тихой.
Самый интересный вид и самые большие возможности обзора предоставлял высокий обрывистый берег, на котором кончалась Главная улица древнего Восточного городища. Отсюда как на ладони были видны вход в Северную бухту Севастополя, Северная сторона, белый Константиновский равелин, Братское кладбище, розовые берега Качи, уходящие далеко на северо-восток и теряющиеся где-то за горизонтом. По вечерам, когда солнце склонялось к западу, далеко на восточном горизонте можно было при очень чистом и прозрачном воздухе разглядеть ярко освещенную оборонительную стену Мангупа и совсем-совсем далеко ― таинственную вершину Чатыр-дага.
В более поздние, послевоенные годы на этот берег с наступлением темноты собирались местные жители, чтобы посмотреть праздничный салют и фейерверки в День Военно-морского флота.

Еще раз о море

В те далекие времена жизнь моря у наших берегов была очень интересной и разнообразной. Ранним тихим утром с моря слышались «склянки» и команды со сторожевых кораблей. Там постоянно происходили какие-то события, особенно летом: учения военных кораблей, тренировки подводных лодок (погружение и всплытие), прыжки парашютистов над морем (их потом подбирали особые быстроходные катера). Иногда на море устраивали тренировки с дымовой завесой. Однажды такую «завесу» понесло на наш берег. Мы моментально оказались в густом дыму, потеряли друг друга из виду (конечно же, мы, дети, весь тот день сидели на берегу со старшими), а потом еще долго чихали и кашляли.
В послевоенные годы, когда открылось пассажирское морское сообщение с Севастополем, к прежним развлечениям добавилось еще и созерцание больших белых теплоходов, следовавших по линии Батуми ― Одесса, или теплоходов поменьше, которые курсировали между портами Крыма и Азовского моря.
В течение многих лет Севастополь был закрытым городом и пассажирские суда в Севастопольскую бухту не заходили, а долго стояли в море, как раз напротив Херсонеса. С борта теплохода доносилась веселая музыка, а с наступлением темноты на палубах зажигались разноцветные лампочки…
Бывало и по-другому. В осенне-зимнее время случались очень густые туманы, которые опускались на море и берега. Тогда херсонесский маячник почти непрерывно звонил в прибрежный колокол, и его заунывный и тревожный гул разносился по всему Херсонесу и далеко в море.
Сильные штормы также были неизбежными событиями на нашем берегу. Скалистые берега выдерживали удары огромных волн, но сильные ветры не раз срывали крыши домов, валили высокие кипарисы и даже перебрасывали их на большие расстояния.
После шторма на нашем берегу можно было увидеть самые разнообразные жертвы стихии. Валялись дохлые чайки, нырки, рыба, дельфины, деревянные и металлические обломки, плоты, бревна и масса морских водорослей. В поисках поживы в такие дни на берег выходили херсонесские кошки.

Ревун

Кроме привычного шума морского прибоя, криков чаек и пароходных гудков, у моря в Херсонесе было еще и особое звучание: заунывное размеренное подвывание. Оно слышалось то громче, то тише, но наиболее явно ― по ночам, когда стихали дневные шумы. Новички в Херсонесе обычно терялись в догадках об источнике этого завывания, иногда в самых зловещих. Так, один из практикантов, впервые приехавший в археологическую экспедицию, решил, что где-то на берегу стонет раненый. Эти стоны издавал «ревун» ― устройство, сооруженное на мели или еще на каком-либо опасном для судоходства месте в море к северо-востоку от Херсонеса. Лучше всего его было слышно при норд-осте. Ни на одном другом берегу и ни на одном из других морей мне не приходилось слышать подобный «звуковой» маяк.
Жить у моря и не уметь плавать?! Позор!
Конечно, плавание началось уже в первые послевоенные годы. Скалистые берега, вдающиеся далеко в море, камни и скалы в воде ― все эти вспомогательные опоры облегчали первые уроки плавания. Можно было просто оттолкнуться ногой от одного камня и плавно проскользнуть по воде до следующего. Но все же, как плавать «по-настоящему», мне показала моя сверстница, москвичка Эльвира. Она хорошо плавала и вообще была очень спортивной. Провела она в Херсонесе только одно лето 1948 года, зато все наши совместные мероприятия, путешествия и авантюры запомнились мне надолго.
Освоив азы плавания, мне удавалось уже не отличаться от местных лихих пловцов. Плавали мы не на скорость, а на расстояние, то есть «кто дальше». Ориентирами дальнего заплыва в открытом море служила расширяющаяся панорама нашего берега. Если была видна верхушка плавучего крана, стоявшего у причала в Стрелецкой бухте, это значило, что мы заплыли достаточно далеко. Так и говорилось: «доплыл до крана». Для разнообразия плавали вдоль всего северного берега Херсонеса, от восточного края до Песочной бухты на западе.
Позже, когда появились ласты и маски, мы переключились на прибрежное подводное плавание, так как на мелких местах лучше было видно морское дно и подводные красоты.
Другой наш любимый вид морского развлечения ― ночное купание. Теплой летней ночью по воде рассыпáлись мелкие зеленые огоньки, а в лунную ночь было очень интересно проплыть по воде по лунной дорожке. Правда, иногда такие ночные забавы нарушались строгими окриками и свистками ночного патруля пограничников.
Морские закаты также составляли важную часть нашего летнего дня, и их созерцание было завершающим аккордом. Заход солнца в море никогда не повторялся. Каждый раз он разворачивался по-новому, и описать его словами невозможно. Особенное настроение появлялось, когда удавалось увидеть зеленый луч ― последний луч солнца, скрывающегося за морским горизонтом. Увидеть его можно только при очень чистом прозрачном воздухе, когда на солнце больно смотреть до самой последней минуты заката. По мнению физиков-оптиков, зеленый луч представляет «истинный зеленый цвет в природе». Чаще всего он бывает виден в открытом море, где имеются все необходимые условия для наблюдения. Моряки считают его добрым знаком в плавании. Все же иногда нам удавалось его наблюдать и с херсонесского берега. Однако самый ослепительный и незабываемый зеленый луч я много лет спустя действительно увидела в открытом Белом море, на далеком севере.

Собор

После моря, а может быть, и наряду с ним, самым важным и интересным объектом для детей Херсонеса был Собор. Это громадное величественное здание, видное издалека и отовсюду, даже из Города. Когда путник из Севастополя въезжал по Херсонесской улице на площадь Восставших и приближался к спуску на шоссе, которое вело к Стрелецкой и другим бухтам Гераклейского полуострова, с этой высоты сразу открывался вид на херсонесский Собор. Так было до войны и так было после войны, когда Собор оказался полуразрушенным…
Собор царил над древним и новым Херсонесом. Изящная беломраморная базилика, находившаяся с его южной стороны, казалась маленьким белым мотыльком рядом с огромным тяжелым мамонтом. До войны Собор использовался как музейное здание. На его втором этаже располагался «Феодальный отдел» Музея. Боковые помещения первого этажа использовались как фондохранилища и какие-то иные подсобные помещения (история Собора до войны и после, история его строительства и восстановления известна по краеведческой литературе о Севастополе и Херсонесе).
В описываемые времена Собор был важной составляющей нашей детской жизни. Во-первых, во многих его окнах сохранились разноцветные стекла, через которые было очень интересно смотреть наружу. В солнечные дни через эти окна на внутреннюю лестницу Собора падали разноцветные пятна, по которым можно было попрыгать.
Снаружи по всему периметру цоколь Собора окаймляли каменные ступени в четыре подъема. По ним мы бегали вокруг Собора, на них собирались компаниями и сидели, распевая во весь голос что-нибудь громкое.
Перед освобождением Севастополя купол Собора от взрыва заложенной в него бомбы рухнул внутрь здания. При этом он пробил по центру пол второго этажа. В первые годы после войны еще можно было пробраться наверх по уцелевшей каменной лестнице и даже походить по краям пола второго этажа, держась за стены, увидеть еще сохранившуюся роспись Корзухина на нижней части внутренней стены ― сцену Крещения, мраморную облицовку стен и цветной мрамор внутреннего декора. Нижние уцелевшие помещения еще долго использовались как хранилища. В одном из таких полутемных помещений помню огромные книги в серебряных и позолоченных переплетах, прислоненные к южной стене хранилища. Бόльшая часть этих книг была тогда выше моего роста.
После войны весь Город лежал в развалинах и о Соборе не очень заботились. Однако его уцелевшие наружные стены были очень прочными. Херсонесский маячник установил на обломке верхнего купола какой-то мореходный знак, к которому он лазал по железным скобам, закрепленным в одном из внутренних углов здания. В 1948 году и мы с Эльвирой не преминули залезть по этим скобам на самый верх Собора и обломком известняка начертить свои имена на верхней стенке купола. Мы думали, что об этом никто не узнает. Тем не менее Нина Васильевна Тахтай углядела нас на верхнем карнизе Собора и донесла родителям. Попало всем…
Постепенно Собор оброс кустарником и деревьями, в одном углу появилось даже деревце со сливами. Цокольные ступени еще много лет служили местом «тусовок» детей и молодежи. Однако как-то раз городские власти их сняли. Они пошли на оформление каких-то городских объектов. Собор постепенно превратился в «аварийное здание» и был огражден колючей решеткой.
Помню, как еще в первые послевоенные годы 28 июля (День св. Владимира) к Собору из Города приходили старички и старушки в белых косынках, читали молитвы и окунались в море под Уваровской базиликой в память о Крещении Руси. За это музейные работники неизменно получали выговоры от городских властей.
Последним и неожиданным для меня напоминанием о «прежнем» Соборе стала встреча старых, «довоенных», севастопольцев в 80-е годы в Москве. Самый старший из них, Иван Иванович, рассказал мне о своем севастопольском детстве. Уже шла Первая мировая война, его старшей сестре надо было срочно обвенчаться с женихом, уезжавшим на фронт. Почему-то среди ночи они поймали извозчика и помчались в Херсонес, где, несмотря на ночное время, местный священник обвенчал их в нижнем храме Собора. Тот же Иван Иванович вместе с другими мальчишками забирался на забор, чтобы посмотреть, как на вокзале встречают царя Николая II, прибывшего по военным делам в Севастополь.
Продолжение следует.

Другие публикации автора:
Автор: "Графская пристань". Соб. инф.

Один отклик

  1. Очень живые мемуары, написанные прекрасным литературным языком!

Оставить свой комментарий