Луи де Судак*. Гроб Господень**

 Это была Великая Пятница. Вот уже три дня как мы с женой находились в Иерусалиме… Но для того, чтобы мой рассказ был вам более понятен, мне необходимо ненадолго вернуться назад. Буду краток и несколько банален. Итак, ваш покорный слуга родился в Безансоне. Мой отец был довольно известным археологом, и если мое благоговение перед его памятью не позволяет мне упомянуть его имя в таком малозначительном рассказе, то все же отмечу, что нет ни одного археолога в мире, который бы не признавал в этом уникальном человеке настоящего мастера своего дела. Добавлю, что его печатные труды до сих пор пользуются большой известностью. Вместе со своим другом Беле*** он придал археологии новое направление: не ограничиваясь холодным номенклатурным описанием найденных предметов, он всегда старался особо подчеркнуть художественную ценность своих находок.

*Луи де Судак ( 1852 – 1918 ), историк, писатель, дипломат

Луи Бертрен родился 16 (29) сентября 1852 года в г. Оран (Алжир) в семье инженера Алексиса Бертрена.

Отец в 50-х годах находился на службе в Африке по своей специальности строителя. В 185961 г. Алексис работал в Феодосии на строительстве железнодорожной ветки Джанкой—Феодосия, по найму Главного Общества Российских железных дорог.

Основную роль в строительстве играли французские специалисты. Пост Главного директора Бюро Общества занимал Колиньен Гильмен. Инженеры Бертрен, Думанже, Шарпан работали на Феодосийском участке Владиславовка—Феодосия, который возглавлял инженер Трон.

В 1860 году работы по строительству дороги были остановлены из-за различных финансовых злоупотреблений администрации. Общество задолжало правительству 89 млн. рублей, и обанкротившийся Алексис Бертрен с семьей возвратился во Францию. Юный Луи в это время поступает на учебу в муниципальную коллегию и оканчивает ее по курсу философии и литературы. Луи Бертрен в 1887 году приезжает в Одессу и в богатых семьях дает частные уроки французского языка. Незадолго до этого его отец Алексис возвратился в Феодосию и сочетался браком с дочерью Керченского градоначальника А.З. Херхеулидзе. В 90-х годах Луи приезжает в Феодосию и до смерти отца (1892) живет в имении княгини Херхеулидзе в «Новом Свете» близ Судака.

Здесь он пишет свои первые публицистические и краеведческие очерки под псевдонимом Луи де Судак.

Вскоре Луи Бертрен занимает видное место не только в общественной, но и в административной деятельности в качестве французского, затем турецкого и испанского вице-консула. Ввиду открытия военных действий между Францией и Турцией он отказывается от звания турецкого консула и исполняет обязанности консула нейтральной Испании.

В Феодосии Луи Бертрен продолжает заниматься литературной деятельностью, исследует дело нашумевшего процесса «Ожерелье королевы», связанного с именем графини де Ламотт-Валуа. Публикует очерки «Графиня де Ламотт-Валуа, ее смерть в Крыму» (1895) и «Героиня процесса «Ожерелье королевы»».

В 1892 и 1903 годах издательство Кальман Леви в Париже издает книгу Бертрена «Путешествие по Крыму». Публикуются статьи: «Императорские резиденции в Крыму» (1895), «Путешествие по мертвым городам Крыма» (1893), «Морской порт Феодосия» (1896). Издаются его романы: «Эммануил де Габле» (1897), «Сын Тартарена в России» (1905), «О знании в религии» (1911). За общественные и литературные заслуги Луи Бертрен (Луи де Судак) был награжден французским орденом «Офицер Академии», турецким «Меджидли» и русским орденом Станислава третьей степени. Умер Луи Бертрен в сентябре 1918 года и погребен на Русском Христианском кладбище в Феодосии. На полированной глади белого мрамора высечено на французском языке: Louis Bertren de Soudak 1852—1918.

Ростислав Лихотворик

 

**Louis de Soudak “ Le Saint-Sepulcre” Revue bleue T XX Paris

1903 p 370 – 375

***Беле Шарль Эрнест ( 1826-1874 ), французский археолог

Постоянно погруженный в свою работу, в свои экспедиции, часто отсутствуя дома, он мало занимался воспитанием своего сына. Отец доверил меня заботам моей матери, замечательной женщины среднего ума, обладающей исключительно здравым смыслом, терпеливым характером и набожностью самой настоящей святой, но набожностью жизнерадостной, когда ты глубоко веришь в то, что за все свои деяния обязательно попадешь в рай. Еще в раннем возрасте мама определила меня в иезуитский колледж, расположенный в местечке Доль. Я был довольно посредственным, но очень набожным учеником. Когда меня приняли в Афинскую школу археологии, мне исполнилось двадцать шесть лет. С тех пор я полностью погрузился в эту науку, любовь к которой  привил мне мой отец. Пять лет спустя, после одного длительного путешествия я женился на девушке, в которую влюбился до беспамятства. В течение четырех лет мы жили счастливой, безмятежной жизнью. Благодаря исключительной мягкости своего характера, ласки во взгляде, улыбке и жесте, какого-то необыкновенно личностного обаяния, которым Люсьена одаривала всех окружающих, эта женщина просто излучала счастье. Она порождала желание навсегда припасть к ее груди и жить  только ради нее и для нее. Ее религиозное воспитание, полученное от сестер дижонского монастыря Посещения, очень роднило меня с ней… Спустя восемнадцать месяцев после нашей свадьбы родилась Дениза. Моя дочь! Моя мечта! Наше счастье усилилось в результате постоянного созерцания этого маленького произведения двух любящих сердец. Так продолжалось в течение двух лет… вплоть до той страшной ночи, когда между нами неожиданно возникла тень смерти и грубо забрала с собой нашего ребенка. Люсьена чуть не умерла после этой трагедии. Ее глубокая вера позволила ей безропотно покориться этому вопиюще несправедливому удару судьбы. Она справилась со своим горем, но ее слишком чувствительное сердце не позволило ей полностью проявить необходимую железную стойкость. Здоровье моей жены пошатнулось и стало вызывать у меня серьезные опасения. Очень часто я заставал ее, всю в слезах, в своей комнате, коленопреклоненную перед молитвенной скамеечкой, или ощупывающую своими похудевшими, дрожащими пальцами детское платьице, туфельку, какую-то игрушку, бант, — святые реликвии, оставшиеся после ушедшего из жизни нашего ангелочка… Я был удручен при виде того, как изо дня в день моя Люсьена все больше и больше худеет, как ее нежный взор вдруг озаряется болезненным блеском темных глаз, а под просвечивающейся кожей ее длинных рук начинает проступать целая сетка голубых вен. Что касается меня, то этот страшный удар очень сильно поколебал мою веру в Бога. За что нам выпало такое суровое испытание,

сравнимое с наказанием?… Почему Господь посчитал себя в праве злоупотребить нашим безграничным доверием к нему?… Почему, с легкостью проявив свою жестокость, он был таким скупым на утешение?… Почему?… Почему?… Я почувствовал как во мне зреет пьянящее чувство сомнения, которое привело меня к тому, что в день Рождества Люсьена впервые причастилась без моего присутствия. Это больше огорчило ее, чем удивило. И я понял, что она простила мне такое поведение. “ Ее могут спасти только какие-нибудь развлечения, — сказал мне однажды старый доктор. Теперь у меня была только одна цель: каким-то образом отвлечь мою жену от ее тяжелых мыслей. Однако казалось, что для Люсьены нет ничего важней, чем холить свою печаль, свою скорбь о нашей малышке. Она с такой мягкостью отвергала все мои попытки развлечь ее, что я чувствовал себя в полной растерянности. И вот однажды вечером, когда я вслух читал ей одну заметку, опубликованную в парижской газете, меня вдруг озарило: вот спасительное развлечение, которое я так долго искал. В заметке говорилось о паломничестве в Палестину, организуемом в Париже по случаю пасхальных праздников. “ Ах!, — воскликнула Люсьена, — Иерусалим! Вифлеем! Назарет!… Как я была бы счастлива совершить такую поездку! Увидеть благословенный край, расположенный где-то на краю света, рядом с небом, который я воображала себе в в долгих детских снах, наполненных картинками из Библии.

____________________ //_______________________

Итак, это была Великая Пятница. До этого в течение двух месяцев мы знакомились с Палестиной и я с огромной радостью наблюдал за тем, как неожиданное паломничество благотворно влияет на Люсьену: Вифлеем, Мертвое море, Иерихон, Назарет, гора Тавор, Тверия: повсюду религиозный пыл моей жены придавал ей новые силы и радость жизни. Помню, как сейчас: вот Люсьена стоит на холме, откуда открывается прекрасный вид на Назарет… Полдень. Из церкви Успения доносится колокольный звон. Этот божественный, мелодичный звук в прозрачном небе, кажется, исходит от какого-то таинственного удара по хрусталю небесного свода. У наших ног в ласкающем, золотистом свете солнца простираются часть Самарии и вся Галилея вместе с ее священными горами: Кармелем, Хермоном и Тавором, а ближе к нам раскинулась долина Эсдрелон, настоящий цветочный ковер, аромат которого мы вдыхаем полной грудью. Молча, в состоянии экстаза Люсьена долго созерцает эту чудесную картину, а затем, склонив свою прекрасную головку на мое плечо, мечтательно произносит: “ Ах! Насколько далеко от земли я чувствую себя здесь. Как я была бы счастлива завершить свои дни на этом месте, у тебя на груди, видя перед собой этот благословенный город, настоящее предверье рая!… Подумать только, этой земли касалась Его нога! Эта скала, эта равнина, эти горы, весь этот горизонт несравненны только потому, что они несут отпечаток Его взгляда!… Именно отсюда он начал распространять по всему миру свою невыразимую мечту всеобщего искупления!… Этот опьяняющий нас благоухающий бриз хранит отголоски его проповедей!… Именно здесь, может быть, в этом самом месте я чувствую, как сильно я тебя люблю в Нем!… О, знаешь, иногда мне кажется, что мое сердце просто выпрыгивает у меня из груди по причине переполняющих его эмоций!…” Моя цель была достигнута. Наконец- то я видел мою жену счастливой. Что касается меня, то все эти долгие странствования по земле Иудеи только еще больше смутили мой разум. Повсюду я сталкивался с постыдным извлечением выгоды, связанной с человеческими суевериями, был свидетелем самых безобразных случаев обмана, самых скандальных подлогов, самой гнусной алчности. Увы, нигде я так и не встретил подобие Иисуса, все время вокруг меня толпились только отвратительные торговцы, которых сын Божий в свое время изгнал из храма. Я постоянно ощущал что-то наподобие наглого вызова моему рассудку, самым милым моему сердцу иллюзиям, моему целомудрию… Я сильно страдал при виде возникшей между Люсьеной и мною пропасти. Моя жена подозревала, что наши сердца более не стучат в унисон друг другу. Все это привело к тому, что однажды вечером я впервые уединился для того, чтобы тайком от Люсьены, дрожащей рукой внести в свой дневник очередные мысли, связанные с нашей поездкой. Я не хотел, чтобы моя жена огорчилась при виде того, что посеяли семена сомнения в душе того, кого она любила больше всего на свете после Бога… В день, когда христиане чтят момент гибели Христа, Иерусалим переполнен паломниками со всего света. Утром, пока Люсьена присутствовала на богослужении, я  прошелся по городу и то, что я там наблюдал, возмутило меня до глубины души. Речь идет о наглом и циничном поведении моего гида, некоего Крокидиса. Это был высокий, худой левантинец лет тридцати, с хитрыми глазами и загадочной белозубой улыбкой, прячущейся под густыми усами эбенового цвета. В зависимости от обстоятельств, он представлялся католиком, ортодоксом, протестантом, французом, немцем или русским. Этот неугомонный, владеющий несколькими языками, прекрасно знающий Палестину человек был замечательным гидом, и я искренне привязался к нему, хотя мне и были глубоко чужды его шокирующие манеры, громкий голос, грубая лесть и заискивающая учтивость. Итак, в день своей прогулки по городу я случайно встретил его в одном зловонном тупичке. Крокидис стоял напротив примитивного изображения Христа, измазанного клеем, и зазывал поломников. Он предлагал им бросить в это изображение монетку. Чья монета чудесным образом прилипнет к картине, тому мой гид обещал райскую жизнь на небесах и исполнение всех его желаний. Естественно, изображение было усеяно монетками более высокого достоинства, а у его подножья валялась только тяжелая мелочь… Возмущенный увиденным, я вернулся к Люсьене, которая вся светилась от счастья под влиянием торжественной службы, пробудившей в ней самые дорогие ее сердцу воспоминания о детстве, проведенном в монастыре. Был час дня. Мы хорошо пообедали. Со стороны Мертвого моря на Иерусалим надвигались огромные тучи цвета сажи. Жара усилилась. Я машинально последовал за Люсьеной в комнату, которая одновременно служила ей и спальней, и молельней. Когда моя жена присела за стол, стоящий напротив одного единственного широко открытого окна, и углубилась в чтение книги, я устроился позади нее на большом турецком диване, закурил сигарету и попытался навести порядок в своих расстроенных мыслях и чувствах… Вскоре меня полностью поглотили тяжелые думы… Приближалась буря, которая медленно гипнотизировала мой разум… Вдруг я почувствовал чье-то прикосновение к моему плечу… Я резко обернулся и заметил позади себя                                              Крокидиса. Он стоял на цыпочках и боясь отвлечь Люсьену от чтения, сделал мне знак следовать за ним… Заинтригованный этим внезапным появлением моего гида, я встал и бесшумно направился в сторону прихожей. Там меня уже ждал Крокидис. В руках он держал фонарь, а на его плече лежали кирка и лопата. Тихим голосом я сросил его: “ Чего ты хочешь от меня?… “ Он склонился к моему уху и прошептал: “ Идем! После долгих размышлений я решил показать тебе свое открытие, самое великое открытие в истории человечества, которое принесет нам с тобой славу и деньги… Следуй за мной и ни о чем не спрашивай…” Во время нашего разговора я заметил в темноте как в глазах Крокидиса появился блеск голодного шакала, как его  хищные пальцы сжимали инструменты. И все же во мне победил наследственный инстинкт археолога… Мы вышли из дома… Одетый в длинное восточное платье, Крокидис молча шел впереди меня… Сначала мы следовали знакомым мне маршрутом, затем потянулись абсолютно неизвестные мне грязные, темные улочки, настоящие разбойничьи притоны. Несмотря на дорожные ямы, Крокидис шел ровным шагом, как будто парил над мостовой. На фоне мрачного грозового неба четко вырисовывался его гигантский силуэт. Наконец, мы вышли из города и начали спускаться по тропинке, над которой возвышались стены Старого города… “ Крокидис, куда ты меня ведешь?, — спросил я  его. Тот сурово глянул на меня и жестом приказал мне молчать. Оставалось лишь подчиниться ему… Было темно, как ночью… Я ориентировался только по ритмичному звуку сандалий Крокидиса. Внезапно поднялся ужасный ветер. Он хлестал нас по лицу придорожным гравием, задерживая наше продвижение вперед. “ Передохнем чуть-чуть, — произнес мой гид запыхавшимся голосом. В ту же минуту, чтобы защититься от ветра он зашел за скалу и зажег фонарь, мерцающий свет которого отразился в его хищных глазах… Наконец, решив продолжить свой путь и обращаясь ко мне, Крокидис пробормотал: “ Смелее, вперед! Еще несколько шагов и мы на месте…” Вскоре я почувствовал, что мы поднимаемся вверх по очень крутой тропинке, вьющейся среди неровных скал, заставляющих меня постоянно шарахаться в сторону и наступать на какие-то колючки. Сумасшедшая буря не давала мне возможности нормально дышать, я чувствовал как мою грудь сжимает какя-то нечеловеческая сила. У меня появилось желание вернуться назад, но что-то необъяснимое заставляло меня продолжать следовать за своим неутомимым гидом, который легко, как горная козочка, можно сказать, паря в воздухе, неумолимо приближался к своей цели… Наконец, Крокидис остановился. Мы оказались рядом с узкой расщелиной, которая привела нас к какому-то проходу. Сначала мы следовали по нему, идя под открытым небом. То там, то здесь нам преграждали дорогу стволы деревьев и корни кустарников. Вскоре проход привел нас в скалистую пещеру. Крокидис осветил фонарем влажные стены пещеры и обратился ко мне со словами: “ Смотри, это, без сомнения, прорублено человеческой рукой.” Я ответил ему: “ Да, так и есть. Просто чудо какое-то!” “ Подожди, это еще не все!” Мы прошли немного вперед и остановились у кучи щебня, сквозь которую проглядывала вертикально стоящая плита. Она закрывала еще какой-то проход… “ Посвети мне, — сказал Крокидис, передавая фонарь в мои руки. Он сразу же с остервенением принялся за работу, яростно орудуя своей киркой. Во все стороны полетели камни, посыпались искры. Со лба Крокидиса пот стекал ручьями. Казалось, его алчные глаза уже различали спрятанное за этой плитой сокровище, что удесятиряло его силы. В глубоком полумраке он выглядил просто ужасно, и в этом была какая-то неземная красота… “ Уф!, — произнес он, наконец, с видом победителя, облокотившись на ручку лопаты, — готово!…  Крокидис посмотрел на плиту долгим, пронзительно-жадным взглядом, потом вздохнул, смахнул пот со лба, схватил свою кирку, вставил ее острый конец в зазор между плитой и ее скалистым обрамлением, а затем всей своей мощью надавил на кирку, пытаясь свалить чертову плиту на землю. Из его горла исходили какие-то хрипы. Иногда казалось, что у него уходит почва из-под ног, и в этот миг Крокидис был похож на апокалиптического зверя, тщетно пытающегося ухватить свою добычу… Внезапно, произнеся какое-то богохульное слово, он сделал сверхчеловеческое усилие, от которого затрещали все его кости, плита поддалась и тяжело рухнула у его ног… Крокидис изменился в лице: на меня смотрели глаза красного цвета, адский оскал его рта обнажил два ряда белоснежных зубов, стиснутых в нетерпеливом ожидании моей реакции, потные, густые брови и пышные усы светились каким-то фосфоресцирующим сиянием, что придавало его облику что-то похожее на пугающее нас призрачное видение… “ Все, проходим вовнутрь! “, — сказал он твердым голосом. Мы оказались в очень низком гроте, источающим запах плесени и гнили, который в памяти археолога всегда ассоциируется с волнующими воспоминаниями о его открытиях. Шероховатости поверхности грота были тщательно замазаны гипсом. Вдруг Крокидис, указав пальцем на что-то, обратился ко мне: “ Ты ведь знаешь иврит?… Ну-ка, прочти! “ В глубине грота на стенке саркофага, на три четверти погруженного в землю, было начертано: “ Здесь покоится Иисус из Назарета. “  Не веря своим глазам, я все время читал и перечитывал эту надпись. Крокидис с победным видом освещал саркофаг, а я с дрожью в ногах и громко стучащим сердцем молча стоял возле этого древнего гроба. “ Ты до сих пор cомневаешься?…Ну что же, сейчас ты убедишься в этом, — сказал Крокидис, опустив на землю фонарь… Затем он с большим трудом приподнял крышку саркофага, приглашая меня заглянуть вовнутрь. “ Смотри!, — прохрипел он натужным голосом. И я увидел внутри камеры человеческий скелет среднего роста, на черепе которого лежал терновый венец, мгновенно рассыпавшийся от соприкосновения с воздухом… Мне хотелось смотреть и смотреть на содержимое саркофага, но плита быстро опустилась на свое место, издав при этом звук, похожий на колокольный звон… Еще никогда в жизни я не испытывал подобного потрясения. Я был просто уничтожен видом этих букв, выступающих на белом фоне погребального камня. Привлеченная светом нашей лампы, летучая мышь сделала несколько кругов над нашими головами, как будто тоже хотела раскрыть секрет этого саркофага… Гигантская тень от ее огромных крыльев заставила меня вздрогнуть от ужаса, парализовавшего мое тело с ног до головы… Мне нестерпимо захотелось немедленно покинуть это место, но в этот момент костлявая, когтистая рука Крокидиса легла на мое плечо, и насмешливый голос произнес: “ Ну что, вот он, наш Воскресший из праха! Разве я был не прав, когда сказал тебе, что обнаружил золотую жилу, которая принесет нам славу и огромное богатство?… Что значат гробницы фараонов по сравнению с этим, затерянным в горах захоронением, о котором могли знать только лишь священники! А ведь именно они однажды случайно рассказали мне об этом саркофаге. И теперь мы сможем наказать их за излишнюю болтливость и обогатиться за счет нашего открытия…” Он перевел дыхание и продолжил, на этот раз уже мягким, обволакивающим и убеждающим голосом: “ Я знаю, ты человек богатый, но ведь в наше время людям всегда не хватает денег; поэтому, испытывая к тебе глубокую симпатию, я и приобщил тебя к своему будущему бизнесу. Вот как я себе представляю наше прибыльное дело: всем известно, что у турецких властей, умеючи, можно получить любое разрешение на любое предприятие. Беру этот вопрос на себя. На этом месте мы возведем прекрасный Замок Лжи, ключ от которого будет всегда храниться у нас. Сюда начнут стекаться толпы людей со всего мира: одни с целью празднования победы правды над обманом, другие – чтобы убедиться в наличии обмана. Все это нам принесет намного больше денег, чем их Храм Гроба Господня!…” Мне было противно слушать эти речи. Я повернулся, чтобы уйти, но Крокидис вновь удержал меня: “ Ты же -  философ! Представь себе как мы добьемся окончательной победы разума над ложной верой, очевидности над провозглашенной догмой гипотезой, здравого смысла над абсурдом.” Слушая Крокидиса, я задавал себе вопрос: какой демон вселился в этого образованнейшего и так внезапно изменившегося человека? Поэтому со злостью ответил ему: “ Все, хватит, уходим отсюда! “ Взглянув на свои часы, Крокидис выругался: “ Черт побери! Скоро уже три часа. Мне необходимо срочно вернуться в Иерусалим. Ведь сегодня – Великая пятница, самый прибыльный день в году, и если я оставлю свое чудесное изображение на попечение моего бестолкового сына Михаила, то не получу никакого дохода…  “ С особой ловкостью он поднял плиту, закрыл ею проход в гробницу и засыпал все это землей вперемежку с ветками кустарника Вновь поднялся сильный ветер, вдалеке прогремели раскаты грома. Закончив свою работу, Крокидис взвалил на плечо инструменты и обратился ко мне с  предостережением: “ Я выдал тебе свою тайну и, зная тебя, я уверен, что ты будешь держать рот на замке, не так ли?…В конечном итоге, от тебя требуется только лишь часть твоего капитала. Все остальное я беру на себя, гарантируя абсолютно честный раздел между нами  баснословных доходов, полученных от этого предприятия. Я отвечаю за свои слова, так что хорошенько подумай, прежде чем давать мне окончательный ответ. В этом деле у меня не будет недостатка в партнерах. А теперь, быстро в дорогу! Я уже  сильно опаздываю…”

_______________________//_________________________

Над Иерусалимом бесновалась буря… Небо изливало на землю потоки воды… Крокидис шел быстрым шагом. Еле поспевая за ним, я продвигался вперед, находясь в глубоком замешательстве: что же мне делать? К чему призывает меня мой человеческий долг?… Должен ли я молчать, следуя указаниям моего безнравственного гида, этого новоявленного Иуды, пекущегося только о своих серебряниках?… Или громко заявить об обмане со стороны того, кто для миллионов несчастных олицетворяет собой Правду Жизни?… Внезапно я почувствовал на своих плечах неимоверно тяжелый груз ответственности… В моих руках находился ключ от судеб всего человечества… Теперь именно со мной должен был иметь дело Иисус, сын Божий и спаситель мира. Чем я заслужил подобную миссию?… Может быть, именно меня выбрал Господь в качестве Мессии, чтобы отомстить за самую продолжительную мистификацию, воплотившую Его, творца мироздания и источника абсолютного совершенства, в образе  ничтожного человеческого создания планеты Земля?… Спустившись с головокружительных высот моего тщеславия, я спросил себя, не будет ли преступлением, если я пожертвую счастьем всего человечества ради неумолимой правды; если грубо разрушу ту иллюзию, которой столько людей жило на протяжении многих веков… Разве все это стоит такой правды?… Пока я размышлял, мы уже оказались в Иерусалиме. Крокидис быстро простился со мною и поспешил к своему святому изображению, а я вскоре случайно встретил своего старого знакомого, монаха-доминиканца отца Этьена. Это был безгранично милосердный, просвещенный человек, обладающий   евангелическими добродетелями. Он шел мне навстречу в сопровождении мальчика, весь сосредоточенный, с низкой опущенной головой. Я бросился ему навстречу, как к спасителю, и под большим секретом рассказал о том, что произошло со мной, поделившись с ним своми тяжелыми сомнениями. Когда я завершил свой рассказ, он остановился и с отеческой лаской в голосе обратился ко мне: “ Я очень хорошо понимаю Вас, дитя мое! Кто в этой жизни не избежал испытания веры! Поверьте мне, никому не надо говорить о том, что Вы видели. Явите перед Господом свою сдержанность… Кроме этого, знайте, что если Вы даже и заговорите, никто Вам не поверит… Слушайте, я только что причастил живущего в ветхой лачуге старика-инвалида и оставил его, окрепшего духом, один на один со смертью. Он был счастливее любого богача на свете и спокойно готовился к своему последнему испытанию в жизни. Идите, скажите ему и всем его нищим друзьям о том, что Иисус – обманщик, попробуйте им доказать все это! Ведь это именно Вас объявят лжецом!… Как Вы можете сегодня доказать, что Иисус не восстал из мертвых, не совершил чуда, которое на протяжении веков порождало в тысячах душ, влюбленных в его добродетель и его проповеди светлую надежду на лучшую жизнь. А ведь эта безграничная вера и есть то чудо из чудес, которое никто и никогда не сможет опровергнуть! Послушайте меня, сын мой, храните молчание… “ Отец Этьен с нежностью пожал мне руку, и я, разрыдавшись, припал к его груди… Когда я вернулся домой, то вдруг обнаружил себя в… молельной комнате моей жены, на турецком диване. Я просто заснул… Это был сон!… Пробило три часа, время великого самопожертвования. Снаружи бушевала буря. Стоя на коленях перед священной скамеечкой, обратив свой ясный взор на распятие, Люсьена неистово молилась… Весь пока еще во власти страшного кошмара, я тихонько встал, радостно ощутив прилив ревностной веры, подошел к жене, преклонил свое колено и присоединился к ее молитве…

 

 

 

Перевод Беднарчика Геннадия

 

 

 

 

 

Об авторе: Беднарчик Геннадий Игоревич:
Израиль. Нетания.Родился в 1955 году в Феодосии. В 1977 году закончил факультет романо-германской филологии СГУ. Преподаватель французского языка. Переводчик. Тесно связан родственными узами с Севастополем. Увлекаюсь историей Крыма. С 1997 года проживаю в Израиле в городе Натания. Продолжаю заниматься переводами с французского языка.
Другие публикации автора:
Автор: Беднарчик Геннадий Игоревич

Один отклик

  1. Прекрасная новелла!

Оставить свой комментарий