Алексей Гламаздин: В ПОИСКАХ СЧАСТЛИВОЙ ЗЕМЛИ. повесть

     Парусники на Неве Граф Маурилио Педро Гортензия де Ривера сидел в тени развесистого дерева и смотрел на лужайку перед домом, где весело играли малыши. Это были его внуки – дети младшего сына, который часто отсутствовал по коммерческим делам, а его семья постоянно жила в родительском доме старика. Дедушка прислушался к голосам мальчиков, и сердце переполнилось блаженством от одной мысли, что ему суждено было судьбой стать именитым и богатым, дождаться потомства, а умирать он будет в своей постели. Но это было мимолетное чувство, потому что Ривера только с годами мог себе позволить сентиментальные мысли, а до этого всегда был собран, целеустремлен и действовал практично, как позволяла ситуация в конкретный момент. Долгая жизнь научила хозяина поместья находить рациональный смысл даже в неудачах и, казалось, никакая сила не могла его сломить, хотя в последнее время он стал чаще расслабляться от воспоминаний своей далекой молодости и невольно тосковал по утраченным годам.

      Граф поднял седую голову и за колоннадой левого крыла белоснежного особняка увидел верхушки высоких пальм, уходящих ровными рядами в бесконечную даль. Пальмовые аллеи были посажены еще много лет назад и с тех пор разделяют плантации, на которых выращивался сахарный тростник, маис, подсолнечник и зерновые культуры, идущие на корм крупного рогатого скота. От реализации молочной и мясной продукции, постного масла и сахара, а также выделки кож и производства шорных изделий ранчо «Изабель», приносило ему стабильный доход.  Де Ривера назвал усадьбу в честь покойной жены еще при ее жизни, а теперь часто коротал время рядом с могилой дорогой супруги, где не увядали любимые цветы его верной хранительницы семейного очага.

      Еще у графа были плантации кофе и какао в бразильской провинции Эспирито-Санто, куда регулярно заходят его корабли. В порту Виктория они грузятся мешками ароматных зерен и везут их в Европу, а обратно на американский континент доставляют товары промышленного производства, рабочий инвентарь и предметы роскоши.

      Маурилио Педро давно уже обосновался в испанской провинции Банда Оринталь, принадлежавшей в то время вице консульству Буэнос-Айреса. Он с расчетом приобрел в долинах рек Уругвай и Рио-Негро плодородные земли, потому что из всего южноамериканского побережья климат этих равнин больше всего напоминал графу его родину. А родился испанский вельможа… крепостным холопом в захудалой русской деревеньке Горелое, расположенной вдалеке от больших дорог и малых городов.

                                *          *          *

      С детских лет Андрюша Борисичев, прозванный сельчанами, как и вся его предки, Барсуком, был смекалистым малым, все схватывал налету и проявлял сноровку в любом деле, куда его направляли для работы господские приказчики. Весть о молодом проворном умельце дошла до самого барина, и по его прихоти расторопного подростка определили в число дворни главной усадьбы с обязанностями посыльного гонца. Андрей теперь часто видел своих и чужих господ, внимательно прислушивался к их разговорам и постепенно стал не только понимать французские реплики, но и осмысленно отвечать на иностранном языке.

      Хозяином барского имения в большом селе Покровском был Петр Александрович Неклюдов – отставной секунд-майор, старавшийся по многолетней военной привычке поддерживать в своих поместьях армейскую дисциплину. Барин поставил гонца по стойке смирно, устроил ему проверку на знание господского языка, хотя сам не силен был в иноземной грамматике, и немало подивился способностям холопа. Подумав какое-то время, он на военный манер приставил его денщиком к своему сыну, которого обучали учителя, выписанные из столицы. Молодой наследник Дмитрий был старше Андрея на два года, но разница в возрасте не мешала им находить общий язык, даже ладить, хотя избалованный сынок всегда помнил свое господское положение и не позволял слуге переступать дозволенную грань взаимных отношений. Во время учебы Андрей продолжал исполнять свои обязанности, и ему разрешалось присутствовать на занятиях, но неожиданно у денщика проявились способности к учебным предметам. Он без домашней подготовки мог наизусть повторить урок по любому заданию, чем вскоре воспользовался Дмитрий и не гнушался подсказками своего холопа. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания учителей, которым захотелось проверить знания юного дарования. После строгого экзамена они пришли к единодушному мнению: если даже из барчука не будет толка, их усилия в лице денщика не пропадут напрасно, но развить способности юноше вряд ли суждено по причине его низкого происхождения.

      Еще с петровских времен было заведено правило отправлять способных отроков на учебу за границу, и дочь первого русского императора Елизавета Петровна не стала менять давнюю традицию своего отца. Кроме зарубежной подготовки студентов при ней уже выпускались свои специалисты по разным направлениям, а Екатерина 2-я возвела образовательную систему в ранг государственной важности. Но и тогда многие отпрыски богатых дворян продолжали обучение за границей, а самородки имели такую возможность только волею случая на казенном пенсионе.

      Благодаря стараниям родителя – помещика Дмитрий Неклюдов тоже был в числе избранных, и сугубо земной юноша неожиданно для всей родни изъявил желание учиться в Англии морскому делу. Это обстоятельство несколько смутило отставного секунд-майора, поскольку наследник с малолетства был записан в пехотный полк, где числился до настоящего времени и даже повышался в унтерских чинах. Матушка — барыня тоже была удивлена и попыталась отговорить неразумное дитя от опасного намерения, но отец неожиданно пошел навстречу прихоти сына и волевым решением поддержал желание преемника выбрать морскую судьбу.

      Было жалко терять пехотную выслугу «колыбельного солдата», хотя Петр Александрович предусмотрел дальнейшую службу Дмитрия в военном флоте, а чтобы карьера была полноценной, заранее хотел найти для него подходящее учебное заведение. Он возобновил переписку со столичными однополчанами, дослужившимися до генеральских должностей, узнал все возможные варианты, и выбрал для отпрыска самый подходящий – морскую школу навигации с усиленной артиллерийской практикой в столичном Лондоне.

      Вместе с юным наследником Неклюдова собирался ехать и его денщик Андрей, успевший освоить во время домашних уроков английский язык, а наставления в дорогу помещик давал грамотному дядьке – эконому Порышеву Луке Фомичу. Старый слуга имел склочный характер, но с господами был вежлив и заискивал по любому поводу, а еще отличался бережливостью и способностью найти выход из самого затруднительного положения. Кроме ведения хозяйства молодого барина Лука имел строгое поручение от его родителей регулярно писать об их житье за границей.

      В господском имении происходили сборы именитого отрока, а в захудалой деревеньке Горелое перед закопченной хатой Барсуков Андрей прощался со своей родней. Мать сразу же заголосила, предчувствуя опасности для единственного дитя во время длительной разлуки, но отец рассудительно сказал:

      — А что ему сделается под господской опекой? Одно дело – справно службу нести, да меньше языком попусту молоть. Из-за пустобреха чаще всего беды случаются. – Иван Северьянович посмотрел на вытянувшегося до его роста сына и добавил: — Так бы сидел сейчас на завалинке и лясы с девками точил, а вот, поди ж ты, в дальнюю дорогу собираться надо. Это, похоже, как в рекруты тебя секунд-майор определяет, что ли, ежели его сынок — барчук служить государыне обязан?

      — Тятенька, как бы там ни было, а другой оказии белый свет посмотреть у меня не будет. Да и англицкому языку шибче поднаторею за границей.

      — От этих знаниев хлеба в твоих сусеках не прибавится. Наше дело мужицкое, и место свое должны знать по своему крестьянскому званию. Что здесь, что на чужбине, мы останемся подневольными людишками, так что ты особо хвост не задирай и норов свой усмири, покуда место свое помнить должен.

      — А это мы еще посмотрим. – Андрей тоскливо смотрел на покосившуюся родительскую избу и вдруг с вызовом сказал: — Может статься, я еще вас из неволи выкуплю.

      — Тебе бы самому удержаться в барском фаворе. Хоть грамотного, хоть неуча, а за провинность господа всегда наказывают своих холопов и не вспомнят прошлого любезного обхождения. Посему, живи с оглядкой и не забывай своей горькой доли. – Отец усмехнулся наивности сына и прижал его к своей груди, затем подтолкнул к матери для слезливого прощания.

      В Санкт-Петербурге путникам пришлось задержаться у родственников отставного секунд-майора, пока в Адмиралтейств-коллегии решался вопрос с их отъездом за границу. Затем они перебрались на английский купеческий корабль, и будущий морской офицер Дмитрий Неклюдов укачался на рейде торгового порта. Пока Лука Фомич делал барину примочки, Андрей обошел весь корабль и не переставал дивиться крепости деревянного парусника, где каждый брус был подогнан без зазоров, а доски палубы аккуратно просмолены. Он смотрел на ладно скроенных моряков, удивлялся их ловкости во время работы, когда каждый матрос знал свое место и четко выполнял судовые обязанности.

      Уже сейчас, наблюдая отлаженные действия иностранной команды, Андрей начинал постигать смысл морской службы. Он уже знал, что на паруснике, а тем более, военном корабле, не должно быть лишних приказов командиров и суеты подчиненных, все оборудование обязано находиться в исправном состоянии, и каждый член команды мог заменить любого из выбывших моряков. Деревенскому парню интересно было все попробовать своими руками, после чего объяснения англичан становятся понятными в практическом применении каждой детали рангоута и снастей. Предоставленный самому себе, денщик мог без опаски общаться с иноземцами и кроме практики английского языка постигал чужой уклад жизни, где каждая мелочь интересовала пытливого юношу.

      А еще молодого путешественника удивили взаимоотношения в иностранной команде, когда при явном проявлении служебного почтения к офицерам, каждый матрос осознавал полную независимость своей личности. Он не видел в их глазах заискивающей угодливости, типичной для забитых подневольных рабов, хотя среди господ тоже встречались оборотни. В России к этой категории людей больше всего подходили канцелярские чиновники, с которыми успел столкнуться Андрей, когда сопровождал хозяина в столичные государственные учреждения. Даже самый захудалый коллежский регистратор цеплялся за свою должность, потому что при всей гнусности служебных унижений имел влияние на просителей, и этого влияния он не хотел лишиться.

      Парусник, груженный пенькой, воском и бочками свежего осеннего меда, покинул Неву и миновал Кронштадт, затем по Финскому заливу вышел на широкий простор и с попутным ветром устремился на зюйд-вест к датским проливам. Дмитрий Неклюдов продолжал лежать пластом и мысленно проклинал возникшую в его голове блажь стать моряком. Это произошло во время прогулки с дочерью соседского помещика Евгенией Сажиной, когда они сидели на берегу пруда, и мечтательный юноша представлял себя под парусами большого военного корабля среди бушующих волн штормового океана. На этот раз судно было небольшое, и даже при наличии пушек не принадлежало к боевому классу парусников, да и попутные волны не представляли угрозы, но жизнь казалась испорченной навек. Уже не хотелось появиться во всем парадном блеске перед очаровательной Женечкой, потому что все радужные мечты заслонило тошнотное недомогание.

      Дмитрий не ел вторые сутки, и Лука больше всего был обеспокоен отсутствием аппетита у господского сыночка. Его самого мутило от зыбкости палубы под ногами, но слуга не мог себе позволить расклеиться на глазах барина и старался держаться бодро, хотя тоже не избежал приступов морской болезни. Он регулярно посылал в село Покровское весточки с подробным описанием их передвижения к Санкт-Петербургу и жизни в столице, а теперь не мог собраться мыслями и любую свободную минуту лежал в подвесной койке. Андрею пришлось одному ухаживать за своими спутниками и выслушивать капризные претензии хозяина, а также заунывные жалобы старика.

      За время перехода в Англию у Дмитрия пропала всякая охота обрести навыки морского офицера, а когда он ступил на твердую землю в лондонском порту, подобные желания не возобновились. Молодому человеку показалось более привлекательным гарцевать на лошади в кавалерийском мундире, но направление в школу морской навигации оформлено в Санкт-Петербурге, и нарушать его Неклюдов не решился. Тогда он нашел способ избавить себя от нудных занятий и приказал Андрею представиться его именем, чтобы учиться вместо хозяина, а сам стал посещать манеж, где практиковался в верховой езде.

      Постепенно Дмитрий охладел и к лошадям, а когда познакомился с такими же беззаботными молодыми соотечественниками, присоединился к их праздным развлечениям. Он целыми днями отсыпался, чтобы с вечера наведаться в злачные заведения, где в обществе доступных девиц можно было развлекаться всю ночь. О деньгах юный повеса не беспокоился, потому что отставной секунд-майор знал цену пребывания дворянина за границей, где всех иностранцев оценивали по способности оплачивать счета. Он читал липовые отчеты эконома, имевшего свой интерес от вынужденной щедрости наследника, и без задержек отсылал Луке Фомичу необходимые суммы.

      Андрей Борисичев безропотно подчинился господской воле и учился точным наукам в классах, а на практических занятиях отличился во время артиллерийских стрельб. Обладая исключительным глазомером, он визуально с точностью определял траекторию полета ядра, а после наведения корабельной пушки на цель чаще других получал отличные результаты. Преподаватели изумлялись способностям русского ученика и могли объяснить его уникальные способности лишь божьим даром, потому что на морской воде невозможно сохранить точный прицел любого орудия. Андрею даже предложили службу в королевском флоте Его Величества Георга 3-го, но он вежливо отказался, сославшись на желание грозного родителя видеть сына — моряка только на кораблях своего Отечества.

      Лука Фомич тоже боялся гнева секунд-майора Неклюдова, но сейчас хозяин находился далеко, а барский сынок, как выяснилось, тоже оказался крут в гневе, и без опаски позволял себе шалости на глазах эконома. Поэтому старик был в растерянности: сообщить отцу о своеволии беспутного наследника, или пойти у недоросля на поводу и ограничиться лживыми отписками об их благополучной жизни за границей. Успокоившись мыслью, что при таких переживаниях он не доживет до возвращения в Россию, старик Порышев принял сторону молодого бездельника и начал отправлять помещику благополучные еженедельные отчеты.

      За два года учебы Андрей овладел навигационными премудростями судовождения под разным набором парусов, освоил навыки кораблестроения и усовершенствовал артиллерийскую стрельбу из всех видов пушечных зарядов. Он свободно общался на английском, французском и голландском языках, мог изъясняться с испанцами, итальянцами  и немцами, но хотелось расширить полученные знания, а больше всего юного моряка интересовали экономика и финансы. Также его манили неведомые земли в далеких океанах, и хотелось участвовать в их открытии, а для этого только развитые морские державы могли организовать и снарядить кругосветные экспедиции. Англия с ее отлаженным порядком во всех государственных сферах была в их числе, и она казалась молодому навигатору страной образцового общества, способной преодолеть любые потрясения. Такой же цивилизованной империей ему хотелось видеть Россию, которой он надеялся посвятить приобретенные на чужбине знания, но только одна мысль о своем бесправном рабском положении на родине приводила Андрея в смятение.

      Было обидно осознавать, что по любой прихоти барин мог продать его наравне с охотничьими собаками, изолировать от активной жизни и заставить исполнять нелепые желания. Иногда Андрею хотелось уйти от Неклюдова и затеряться в кварталах Лондона, потом наняться на торговый корабль и искать себе счастья в море. И тут же вспоминал прощание с родителями, которым придется отвечать за его бегство и выносить самые страшные тяготы холопской доли. А еще он не забывал свое обещание выкупить родную семью из неволи, и с этим намерением придется жить до тех пор, пока отец с матерью обретут волю, иначе совесть не позволит Андрею честно смотреть им в глаза.

      После учебного плавания в Северном море произошли испытания учеников морской школы, а затем Дмитрий Неклюдов в лице своего денщика получил английские документы. В иностранном дипломе и прилагаемых формулярах подтверждались его отличные знания навигационной практики, несения ходовой вахты и особые успехи в артиллерийской выучке. К этому времени затраты молодого барина превышали денежные поступления родителя, и он уже не отмахивался от настойчивых просьб Луки Фомича поспешать к родным берегам. Весь его парадный гардероб был заложен кредиторам, а за последнюю ссуду догадливый знаток местных притонов отнес скупщикам всю справную одежду собственных слуг, затем решил окончательно убраться из ненасытного Лондона.

      По чести столбового дворянина ему надлежало еще встретиться с французским собутыльником Луи Вермоном, который в последнюю встречу напился до бесчувствия и отдал на хранение Неклюдову свою фамильную грамоту. Даже в пьяном состоянии иностранец предвидел завтрашний день, когда будет законный повод вернуть и обмыть королевский манускрипт, так как он подтверждал его благородное происхождение. Это был один из трюков уроженца Пикардии, но он им пользовался только при абсолютном безденежье, а доверить ценную грамоту мог только людям дворянского происхождения, к каковым принадлежал сын богатого  русского помещика.

      Дмитрий тоже не был простачком и понимал, что так просто от беспутного иноземца невозможно будет отделаться. А еще он знал о неизбежных тратах оставшихся при нем денег, поскольку за все время знакомства у Вермона их никогда не было. Он решил воздержаться от встречи, а чужие гербовые бумаги переслать из ближайшего порта стоянки по известному ему адресу. Плыть в Санкт-Петербург морем Неклюдов не собирался, но ради экономии денег пришлось отказаться от путешествия по Европе на перекладных и снова ютиться в тесных отсеках купеческого судна. При отсутствии верхней одежды и личных вещей возвращались налегке, но свободное пространство в корабельных закутках лежачего мученика не могло радовать, а морские страдания не казались легче.

      Переход к датским берегам происходил в штормовую погоду, и торговая шхуна вымучила это расстояние за две недели, а в первом же порту Неклюдов вместе с дядькой-экономом попытались скрыться на берегу. Но они так ослабели, что не смогли покинуть судовые помещения, и им оставалось только молиться за свое спасение. До этого Андрею приходилось кормить попутчиков насильно, и он выслушал от барина немало угроз, а старик лишь жалобно вздыхал и смотрел глазами побитой собаки. Они уже не раз мысленно прощались с жизнями и не видели прока от лишних страданий, тем более с полными желудками, которые постоянно требовали освобождения. На ровной воде Дмитрий о своем былом недовольстве не вспоминал, а старый слуга во время стоянки постепенно ожил, и теперь неустанно молил Бога, чтобы ремонт судового такелажа продлился как можно дольше. Бумаги Вермона уже не казались Неклюдову первоочередной заботой, и он со спокойной совестью отложил их пересылку до возвращения в Россию.

      После прибытия в Санкт-Петербург Дмитрий остановился у тех же дальних родственников, которые приютили его во время первого приезда в столицу, и неделю не покидал своих покоев. По его объяснению они с экономом заболели в дороге какой-то заморской лихорадкой, но она не заразная, так как молодой слуга выглядит цветущим и ни на что не жалуется. Как только барский наследник стал на ноги, пришлось ехать в Адмиралтейств-коллегию с отчетом о результатах учебы в английской морской школе. Дмитрий нарядился в парадный камзол, но и Андрею тоже купил новый сюртук, так как слугу приходилось держать при себе и прислушиваться к его разъяснениям о тонкостях заморского обучения.

      В дверях Адмиралтейств-коллегии – главного морского ведомства России, случилась заминка, когда бдительный швейцар поинтересовался у Неклюдова личностью сопровождавшего его спутника в господском наряде для доклада начальству. Дмитрий на секунду задержался, оценивая свои знания для личного представительства адмиралам, а когда убедился, что их практически нет, решился рекомендовать денщика иностранцем, перед которым легче открывались двери государственных учреждений.

      — Ах, любезный… — Неклюдов изобразил на лице гримасу, в которой подозревалась улыбка. – Это французский дворянин Луи Вермон. – Он снова замялся, потому что данный субъект до сих пор обитал в злачных притонах Лондона, где периодически устраивал потасовки с местными любителями острых ощущений.

      — Он тоже учился в морской школе и… так сказать…, – Неклюдов на ходу сочинял правдоподобный ответ и не задумывался о последствиях. – Этот господин хотел бы поступить на службу Ее Императорского Величества.

      Не заметив в глазах стража одобрения, он решил пояснить:

      — Француз абсолютно не понимает по-нашему, и просил меня быть у него толмачом. А иначе может случиться международный конфуз.

      Упоминание имени благородного иностранца все же открыло слуге вход в Адмиралтейств-коллегию, а пока молодые люди шли по гулкому коридору, Дмитрий наставлял своего денщика:

      — Не вздумай заговорить по-русски, а только шепчи, как мы с тобой условились. – Неклюдов тревожно посмотрел в глаза Андрея. – Только бы пронесло с этим маскарадом. Эдак и головы можно не сносить… Да была – не была, иначе вообще сраму не оберешься.

      За столом артиллерийской экспедиции сидели седые адмиралы, а когда им подали бумаги Неклюдова и объяснили присутствие французского наемника, они соизволили принять обоих посетителей вместе. Ученики морской школы тем временем предусмотрительно остались в центре зала на почтительном расстоянии от стола, чтобы их общение между собой не достигло ушей престарелых флотоводцев.

      — Очень похвальны ваши успехи, Дмитрий, сын Петров. – Важный вельможа с золотым шитьем на мундире сидел в центре и разглядывал документы Неклюдова, которые свидетельствовали об успешном окончании английской школы навигации. – А ваши достижения в артиллерийской стрельбе просто изумительны. Если бы не иноземный формуляр, то можно было даже засомневаться в точности практических результатов.

      К адмиралу склонился сосед в мундире вице-адмирала и что-то шепнул, после чего главный начальник снова заговорил:

      — Да, действительно, мы должны проверить ваши способности, но не посчитайте это недоверием, а примите, как дополнительный экзамен от Адмиралтейств-коллегии. Надеюсь, вы не будете иметь возражений, господин Неклюдов?

      — Как прикажете, ваше высокопревосходительство, мне не впервые держать экзамен.

      Далее последовали вопросы от всех присутствующих адмиралов, и Дмитрий чутко прислушивался к шепоту денщика через его неподвижные губы, а затем обстоятельно объяснял старцам о своей учебе, предметах изучения и практических занятиях.

      — Ну что же, мы довольны вашим докладом, а назначение на должность, учитывая предыдущий армейский ценз выслуги, получите после артиллерийской стрельбы.

      Дмитрий с невинным выражением лица спросил разрешения присутствовать на бомбардирских испытаниях французу, объяснив это тем, что еще за границей тот не смог закончить обучения в морской школе, и ему пришлось давать товарищу уроки наводки орудия, а сейчас появилась возможность проверить иноземца в деле. И еще у Луи Вермона случилась неприятность во время морского плавания – все его рекомендательные письма оказались утерянными, хотя Неклюдов, как дворянин, лично может подтвердить его персону. Но адмиралтейскому руководству кроме слов требовались доказательства, удостоверяющие личность иностранца, и Дмитрию пришлось предоставить фамильную грамоту своего французского собутыльника. Когда писари канцелярии сняли копии со всех документов, никаких возражений больше не последовало, и судьба наемника тоже должна была решиться после учебной стрельбы.

      Испытание принимал контр-адмирал Бергсон Фридрих Карлович на 32-пушечном фрегате «Надежда», где подошел срок инспекторской проверки корабельной службы, а заодно решили опробовать артиллерию. На опер-деке – закрытой батарейной палубе – располагались 24-фунтовые пушки – картауны, а на верхней палубе (квартердеке) стояли 18-фунтовые орудия – кулеврины, и по желанию проверяющего адмирала матросы начали готовить к стрельбе артиллерию меньшего калибра.

      Деревянный плот с прямым и косым парусами отбуксировали по штилевой воде на полкабельтова от фрегата, затем канониры приготовили порох и учебные ядра, но француз сам взялся заряжать орудие. Вес русских ядер отличался от английских зарядов, поэтому Луи Вермон не спешил и старательно взвешивал в руках картузы пороха и каменные шары. Наконец, он утрамбовал прибойником порох, забил кожаный пыж, зарядил снаряд, а когда сделал через затравку протравленником отверстие в картузе, вставил в него скорострельную трубку.

      Неклюдов еще раньше узнал от Андрея процесс артиллерийской стрельбы и с заумным видом озвучивал действия иноземного канонира, а со стоны это могло показаться уверенными распоряжениями командира. Хотя у Дмитрия при этом холодели внутренности от предчувствия возможного конфуза перед контр-адмиралом. Оба молодых артиллериста склонились над пушкой, и трудно было определить, кто из них производил наводку на цель, но если француз молча забивал клинья под казенную часть пушки, то барчук продолжал разъяснять инспекторам их действия. Своим многословием он пытался создать видимость личного руководства, а для полного эффекта схватил пальник с тлеющим фитилем и поднес его к скорострельной трубке. Прозвучал выстрел, и сквозь пороховой дым сначала невозможно было разглядеть результат попадания, но зоркий матрос на марсовой площадке громко оповестил «пробоину» в косом парусе. Фридрих Карлович Бергсон удовлетворительно качнул головой, но при этом обмолвился, что подобный успех доступен многим опытным канонирам, и приказал удалить мишень еще на полкабельтова. В это время капитан фрегата приветливо улыбался Неклюдову и всем своим видом тоже выражал довольство отменным результатом.

      К удивлению экипажа «Надежды», а также всей свиты проверяющих офицеров, второй выстрел тоже был удачным. После этого адмирал довольно потер руки и предложил продолжить стрельбу с нижних портов более мощными пушками, а плот отодвинуть на четверть кабельтова дальше. Неклюдова уже не трясло, потому что удалось поддержать заявленную марку, а возможный промах с неудобной позиции от ватерлинии не менял благополучного итога испытаний. Он уже вошел в роль успешного бомбардира, а заодно стал привычно повышать голос на собственного денщика, но очередной вопрос старшего инспектора вернул его к реальной сути экзамена.

      — Какой правый галс вы будете держать при курсовом углу ветра бейдевинд, равном двадцати шести румбам?

      Дмитрий сразу же притих и обратился в слух, а заодно переместился ближе к своему слуге. Он не смог сразу разобрать незнакомые ему сочетания морских терминов и застыл в раздумье, ожидая повторения подсказки. Контр-адмирал удивленно поднял брови и в это мгновение незаурядный выпускник морской школы выпалил:

      — Штирборд, ваше превосходительство!

      — А левого галса с курсовым углом этого же ветра шесть румбов?

      — Бакборд! – На этот раз Неклюдов отвечал без запинки, потому что расслышал ответ еще до окончания вопроса.

      — Похвально, господин констапель второго ранга. – Флагман артиллерийской экспедиции имел право решать вопрос о назначении бомбардира на должность, поэтому заранее с явным удовольствием распорядился этой возможностью.

      — Рад стараться, ваше превосходительство!

      Всех людей, присутствующих на верхней палубе, охватило воодушевление, когда третье ядро по навесной траектории полета угодило в настил плота, и контр-адмирал в знак личного расположения подарил Неклюдову свой шелковый платок. Он вдруг проявил неожиданную милость к новоявленному унтер-офицеру и пригласил его для приватной беседы в свой кабинет Адмиралтейств-коллегии, потом со значением добавил, что рад будет в ближайшие годы поздравить бомбардира с офицерским чином унтер-лейтенанта.

      Командир фрегата «Надежда», уже знавший причину испытаний, неожиданно попросил адмирала назначить Неклюдова начальником легкой артиллерии его корабля, а когда получил такое разрешение, крепко пожал руку новоявленному констапелю. Но у того неожиданно возникла встречная просьба оставить при нем Луи Вермона, поскольку мастер не совсем доволен его действиями и хотел бы завершить обучение француза. В этот день удачливому стрелку не было отказа, и только после отплытия контр-адмирала он пожалел, что не сообразил выхлопотать себе место службы на берегу. Но затем успокоился мыслью, что такая возможность еще представится, так как большой начальник лично пригласили его для приватной беседы, и явно не скрывал при этом своего расположения.

      Неклюдов был назначен командовать на фрегате комендорами верхней палубы, а Луи Вермон там же получил должность канонира.

      — Все, Андрюшка, теперь тебе заказана дорога в твое  Горелое. – Дмитрий смотрел на денщика и не мог скрыть сожаления от мысли, что теряет власть над своим холопом. – Завтра отправлю дядьку Луку к родителю и накажу передать о твоей гибели.

      — Как же так…? – Андрей с недоумением смотрел на барина. – Единственный сын я у родных остался, и они сильно переживать будут, а матушка вообще изойдет слезами.

      — Ничего, поплачет и успокоится – не привыкать детей хоронить. – Неклюдов отмахнулся. – Дед скажет, что ты в бурю выпал за борт, а там с божьей помощью, может и спасся, потому что тебя не хоронили, а иноземный берег видно было. Но это неважно, а вот что мне теперь делать?

      — Служить на корабле.

      — А если самостоятельную вахту на ходу доверят?

      — Пообвыкнете. – Андрей еще переживал за будущую скорбную весть о себе родителям и отвечал без инициативы. – Не так все сложно, как по первости кажется.

      — Да у меня от этих бом – брамс – рей голова кругом идет и ничего в памяти не остается.

      — Я вам расскажу, как управлять снастями. – Андрей окинул взглядом бегущий и стоячий такелаж фрегата. – Если вникнуть в суть дела, то все станет понятным. Главное – не ошибиться с направлением и силой ветра, чтобы правильно выбрать набор парусов.

      — Ничего не поделаешь, — Дмитрий обреченно вздохнул, — придется учиться, иначе военной карьеры не получится. – Он вдруг оживился и пристально посмотрел на канонира. – А что, если и тебе выдержать испытания навигатора?

      — Я готов в любое время.

      — Вот и ладно. – Неклюдов помедлил и добавил: — Поговорю с капитаном, а поскольку ты тоже значишься в Адмиралтейств-коллегии благородного происхождения, то помех не должно быть. Тогда вместе сможем вахту стоять.

      — Как вам будет угодно. – Настроение Андрея еще оставалось тягостным, и он в эти минуты безучастно относился к своей будущей службе на корабле.

      — Ты теперь мне вовек должником быть обязан. – Дмитрий строго посмотрел на слугу. – На волю по моей прихоти освободился, да еще самостоятельную должность получил. Но это ничего не значит. Только на словах ты вышел из крепостной зависимости, а холопом так и остался. Об этом, Андрюшка, тебе всегда должно помниться и не вздумай норов свой показывать. Управу на тебя я быстро найду.

      — И в мыслях не имею перечить вам. – Андрей привычно склонил голову в покорном поклоне, а когда барин важно удалился, тихо добавил: — Конечно же, я премного благодарен за все милости, а то, что заживо похоронили, тоже придется запомнить.

      «Надежда» стояла на якоре и Неклюдов уже начал привыкать к спокойному распорядку службы, но едва командир фрегата намекнул о предстоящем плавании, барин сразу же вспомнил своего денщика. Он деловито сообщил капитану, что обучил Вермона всем премудростям морской практики и француз готов показать свои знания в навигации морской комиссии. А до этого желательно держать его во время ходовой вахты под рукой, дабы закрепить полученные результаты.

     Командир парусника капитан-лейтенант Поливанов был опытным офицером и старался повысить в экипаже выучку каждого матроса, поэтому с энтузиазмом подхватил идею констапеля 2-го ранга. Он лично обратился по инстанции морского ведомства испытать своего иноземного канонира, а вскоре  Луи Вермон был допущен к экзаменам наравне с выпускниками Школы математических и навигационных наук. Французский наемник стремительно осваивал русский язык, и к этому времени у него уже не было трудностей в общении с экзаменаторами, а после правильных ответов иностранец получил отменные оценки по всем предметам. Капитан фрегата был в восторге от блестяще завершенной инициативы Неклюдова и без оговорок определил молодого навигатора в его распоряжение для практических занятий. А вскоре самому артиллерийскому унтер-офицеру, имевшему по английским документам учебную подготовку судовождения, доверили самостоятельные маневры корабля, и он снова был на высоте. Дмитрий отдавал четкие распоряжения и периодически делал тихие пояснения Вермону, чтобы узнать от него следующую команду, а матросы старательно выполняли приказы выпускника заморской морской школы.

      Пришла зима, и корабли Балтийского флота оставались не у дел, но Неклюдова не обходили вниманием в Адмиралтейств-коллегии, а по чьей-то прихоти он был произведен в констапели 1-го ранга, что соответствовало должности начальника всей артиллерии 32-пушечного фрегата. Ему предоставили отпуск, а после недели петербургских развлечений Дмитрий поехал в Покровское, где старый барин устроил наследнику торжественную встречу.

      Родители гордились успехами сына, обласканного высоким начальством, и в первую очередь его знаниями морских наук. Ради пользы своему наследнику Петр Александрович сам не противился бы возможности преподнести адмиралам щедрые подарки и накрыть для них богатые столы, но молодой барин оказался выше родительской опеки. Он проявил такие исключительные способности в учении, затем на службе, что отец сначала искренне удивился его талантам и сноровке, а потом не мог найти себе места от переизбытка волнительных чувств. По правде говоря, богатый помещик не надеялся обнаружить в избалованном недоросле тяги к английскому обучению, потому что наблюдал его домашнее самообразование, и отправил в Лондон больше из престижных соображений. Ему хотелось приобщить сына к европейской жизни и заграничным манерам, чтобы он выглядел в дворянском обществе на должном уровне и представлял собой завидную партию в глазах самых титулованных наследниц.

      К благополучным посланиям эконома Порышева старый барин тоже относился с подозрениями, но когда столичные родственники подтвердили успехи Дмитрия, хозяин покровского имения воодушевился и в любом разговоре с гостями не уставал поминать достижения своего отпрыска. Теперь перед отставным секунд-майором стоял бравый унтер-офицер – продолжатель его фамилии, который уверенно ступил на крутую карьерную лестницу, и только ее верхние ступеньки были покрыты ковровой дорожкой. Сам бывший служака так и не смог проявить военных талантов, чтобы достичь генеральских должностей, но верил в счастливую звезду молодого наследника.

      Дмитрий имел в Адмиралтейств-коллегии покровителя в лице контр-адмирала Бергсона, и уверил отца, что с началом навигации ему пообещали  должность обер-констапеля на 66-пушечном корабле. Тогда он сможет проявить себя во всем блеске, и по праву будет надеяться возглавить артиллерию более крупного парусника. Размер судна его интересовал не только из карьерных целей, так как унтер-офицер своим умом догадался, что на больших линейных кораблях он будет меньше укачиваться.

      Неклюдов считался завидным женихом и с удовольствием навещал окрестных девиц благородных кровей, но чаще всего ездил в поместье к Сажиным, где расцветала юная красавица Евгения. Когда-то она воодушевила покровского наследника связать себя с морем, и теперь Дмитрий снисходительно поминал их детские мечты, хотя не забывал подчеркнуть, что они стали смыслом его жизни. Подобные разговоры Неклюдов начал репетировать еще в Санкт-Петербурге, когда успел покрасоваться в обществе столичных барышень и надеялся со временем очаровать их заморскими манерами.

      А еще ему пришлось навестить родителей Андрея, чтобы лично подтвердить случайную гибель слуги, и проявить внимание горю старым Барсукам. Он прилюдно выдал Ивану Северьяновичу два целковых серебром и был доволен своей щедростью, хотя сэкономил при этом в десять раз больше. Перед отъездом молодого барина Андрей отдал ему все деньги своего жалования с надеждой, что Неклюдов проявит христианскую милость и поддержит родственников бывшего денщика, принесенного в жертву господского благополучия. Но барин по праву считал холопа своей собственностью, как и все его сбережения, а за оказанные милости тот обязан ублажать благодетеля до гробовой доски.

      После возвращения из Горелого Дмитрий как бы между прочим посоветовал отцу продать немощных Барсуков, которые одним своим убогим видом наводят тоску. Ему не хотелось оставлять для Андрея единственного повода наведаться в родные места, потому что с его появлением могли зародиться слухи и дальнейшие выяснения секунд-майором причины истинного воскрешения слуги. Осведомленный дядька Порышев не беспокоил хозяйского сынка собственными догадками о его блистательной карьере артиллериста, так как предвидел после этого мрачные последствия собственного благополучия в господском особняке, да к тому же у самого Луки Фомича рыло тоже было в пуху.

      Дмитрий знал эконома с детства, а в помещичьем имении тот появился не случайно: с давних пор скрытный крестьянин Лукашка приноровился грешить наговорами на односельчан, чем пытался проявить свою преданность еще покойному барину. Старания клеветника не пропали даром, и вскоре он заслужил доверие господ, а вместе с ним право исполнять их самые деликатные поручения. За глаза его боялась вся дворня, и подневольные люди вздохнули свободней, когда старик уехал сопровождать наследника в заграничную поездку.

      Перед отъездом Дмитрия в Санкт-Петербург для продолжения службы эконом снова оказал ему услугу, приметив в дальнем селении Неклюдовых расторопного паренька на должность нового денщика. Васятка Гудненков был сиротой, не знал о существовании Барсуков, тем более их пропавшего Андрюшку, а еще шустрый пастушок с наглым взглядом зеленых глаз и копной рыжих волос напомнил Порышеву самого себя в далекой молодости.

      Андрей Борисичев тем временем успел вжиться в образ Луи Вермона и чувствовал себя независимо среди экипажа фрегата «Надежда». После успешной сдачи морских испытаний канонира назначили подштурманом, а когда командир корабля убедился в надежности его практических навыков, то подал прошение утвердить способного навигатора на освободившуюся вакансию штурмана. Неклюдов с беспокойством следил за успехами своего холопа, и после его нового назначения на унтер-офицерскую должность придумывал удобный повод забрать «лапотного француза» на линейный корабль «Святой Евстафий», на котором по протекции контр-адмирала Бергсона ему предполагали доверить всю судовую артиллерию.

      Он подкатился к командиру фрегата и намекнул о своей давней дружбе с иноземцем, а также личной благодарности капитан-лейтенанту, но Поливанов на этот раз не проявил должного внимания констапелю 1-го ранга. Для опытного офицера выучка экипажа «Надежды»  была важнее взаимоотношений подчиненных моряков, хотя в туманных намеках Неклюдова явно просматривался финансовый интерес его непосредственного начальника. После этого разговора Поливанов заметно охладел к бомбардиру, но вынужден был изменить свое мнение, когда Дмитрий неожиданно объявил о нежелании переходить с повышением на линейный корабль 3-го ранга без своего иностранного друга.

      — Вы извините меня, Дмитрий Петрович, я, кажется, неправильно понял вас, когда услышал о безмерной благодарности, которую можно выразить не только словами, но и золотым металлом. – Капитан-лейтенант дружелюбно смотрел на Неклюдова. – Но я умею ценить морскую дружбу и смею выразить вам свое удовлетворение по поводу вашего желания остаться на моем фрегате.

      — Да, конечно, я не совсем правильно обмолвился, когда в прошлый раз упомянул деньги. – Неклюдов почувствовал себя неуютно от предложенной им накануне грубой сделки и вынужден был отступить, но собственноручно портить карьеру тоже не входило в его планы. – Хотя это не желание, а… — Дмитрий замешкался, пытаясь найти удобные слова для сохранения собственного лица.

      — Вы хотите сказать – неуверенность в своих силах? Мне знакомо это состояние и я прекрасно вас понимаю.– Поливанов вновь дружески улыбнулся собеседнику, уверенный, что разгадал сомнения молодого унтер-офицера. – Напротив, я убежден в ваших отменных способностях и верю, что вы непременно будете востребованы на самых больших кораблях. Просто для этого должен быть приобретен опыт, а лучше всего вы его получите на паруснике «Надежда».

      — Но я, так сказать…

      - Не надо ничего говорить, я сам передам начальству ваше желание продолжить службу на фрегате, и очень рад не только за себя, но и за вас.

      — Чем же я могу быть довольным? – произнес Неклюдов с кислым выражением лица.

      — Если говорить на чистоту, то мне показалось, что вы не совсем заслуженно пользовались милостями отдельных персон из Адмиралтейств-коллегии. Теперь я убедился в своем заблуждении и могу принести вам свои извинения.

      — Помилуйте, не стоит затруднять себя.

      Настроение Дмитрия было окончательно испорчено, и он выместил свое недовольство на Васятке Гудненкове, который подвернулся ему под руку в самый неожиданный момент. Крепостным денщикам разрешалось находиться рядом с господами – офицерами на военном корабле, и пастушок быстро нашел свое место среди экипажа, где можно было затеряться от глаз хозяина. При относительно небольших размерах фрегата (длина – чуть более сорока метров, а ширина – одиннадцать) на нем вместе с солдатами десантной команды могли поместиться более трехсот человек.

      В один из весенних дней барский холоп Васятка Гудненков как бы ненароком встретил Луи Вермона и с напускной робостью обратился к штурману:

      — Звиняйте, ваше благородие, а вы, случаем, не помните меня? – Денщик широко улыбнулся, и его рыжая, конопатая физиономия осветилась радостным сиянием, а затем для верности он уточнил: – Васятку – пастушка из сельца Ширяево, нас там еще Копушами обзывают.

      — Не имею чести знать вас, молодой человек. – Андрей уже привык говорить с акцентом, а при общении с незнакомыми людьми старательно подчеркивал свою иноземную принадлежность. Сейчас он преднамеренно растягивал слова, как будто с трудом находил подходящие выражения, и тянул время, потому что внешний облик юноши показался ему приметным.

       — Годков с пяток тому назад вы к нашему сельскому приказчику курьером от барина из Покровского имения приезжали. Вас тогда Андрюшкой Барсуком кликали. У меня глаз вострый и я с тех пор вас приметил, а сейчас вот узнал…

      — Пять лет назад я жил в замке своих почтенных родителей и мог по надобности приехать только в Париж. Вам не приходилось там бывать?

      — И голос тот же… – Васятка пропускал мимо ушей слова штурмана и еще надеялся, что земляк просто разыгрывает его. А ему так хотелось узнать подробности чудесного превращения барского гонца во французского наемника. – В Покровском слух прошел, что вы уехали с молодым помещиком на учение и там сгинули, а я, стало быть, теперь на вашем месте очутился. Как бы и мне пропасть навсегда с глаз своего мучителя.

      Штурман уже знал о новом денщике Неклюдова, но раскрываться перед ним не хотел, потому что мог появиться лишний свидетель их сговора с хозяином, а этого никто из них не мог допустить. За себя Андрей не волновался, но он поклялся Дмитрию сохранить тайну, и от ее сохранности зависела не только его собственная судьба, но и благополучие родителей. Хотя для родственников жизнь Андрея уже была погубленной, и это больше всего угнетало навигатора. Неожиданно у него промелькнула мысль, что не все потеряно, а если довериться Гудненкову, то можно передать весточку родителям, хотя разговорчивого пастушка еще следовало лучше узнать.

      — Послушай меня, Василий, – Вермон улыбнулся и понизил голос, – давай для начала ближе познакомимся, а потом начнем расспрашивать друг друга о необычных совпадениях и превращениях в этой жизни.

                               _______________

      Россия постоянно имела сложные отношения с Польшей, и в 1768 году их противостояние снова обострилось до военных приготовлений. Польские конфедераты обратились за помощью к Османской империи, а заодно султана начали подстрекать к войне с крепнувшей Россией французские дипломаты. Английский король Георг 3-й, считавший Францию основным конкурентом за мировое господство, сразу же принял сторону Екатерины 2-й, а еще важными союзниками русской императрицы стали Дания, имевшая претензии к Швеции – постоянному противнику России, и Великое герцогство Таскана с главным портом Ливорно. Султан Мустафа 3-й позволил союзникам долго себя уговаривать, зато потом быстро нашел повод для объявления войны северному соседу. Казаки в очередной раз нарушили…

Об авторе: Алексей Гламаздин:
севастополец, бывший моряк дальнего плавания. После службы на Черноморском флоте он более десяти лет работал на судах объединения "Югрыбхолодфлот", последние 15 лет работал по контрактам иностранных компаний. Заочно закончил факультет журналистики Киевского госуниверситета им. Т.Г. Шевченко. Издавался в альманахе "Севастополь", сотрудничал в газете "Флаг Родины", где были опубликованы его первые рассказы
Другие публикации автора:
Автор: Алексей Гламаздин

Оставить свой комментарий