Алексей Гламаздин. СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ГРУЗ

 - Ровняйсь, смирно!

Ротный командир окинул взглядом строй красноармейцев и по выражениям на лицах бойцов попытался интуитивно определить нужных ему в данный момент людей для выполнения задания. Требовалось выделить пять человек под командой старшины Васнецова сопровождать интендантский груз из тылового хозяйства дивизии. Эта служба находилась за десятки километров от расположения их пехотного полка, и туда необходимо было еще добраться без приключений. Предстояло ехать на грузовике в районный центр, где размещались армейские склады, а дополнительные распоряжения приказано получить в штабе полка. 

Об этом старшему лейтенанту сказал загодя командир батальона и предупредил, чтобы в команде были наиболее исполнительные бойцы, не имевшие в повседневной службе замечаний. От комбата в свою очередь этого же потребовал лично сам командир полка майор Нырков. Он за последние годы совершил стремительное восхождение от взводного командира, но успел быстро освоиться на высокой должности и не скрывал от подчиненных уверенности подкрепить свое солидное положение очередными «шпалами» в петлицах.

- Слушать мою команду. – Ротный повысил голос, затем невольно почувствовал, как шеренги напряглись, и разноликая масса людей одним единым существом внимала каждому его слову: – Сержант Нагорный, ефрейтор Опарин, рядовые Жидков, Коновалов и …

Старший лейтенант смотрел на правофлангового бойца, имевшего бравый вид с осмысленным взглядом, и хотел уже произнести звучную фамилию удальца, но вдруг вспомнил его недавнее замечание при несении караульной службы и замешкался. В этот момент он выхватил взглядом за его спиной лицо молодого худосочного связиста из недавнего призыва, стоявшего во второй шеренге. Больше из поддержания своего командирского авторитета, не ведавшего сомнений, ротный продолжал смотреть уверенно в прежнем направлении и вдруг назвал именно этого первогодка:

- … красноармеец Шпильман, выйти из строя.

Задание не считалось обременительным, тем более поездка вносила разнообразие в монотонную строевую жизнь, но трудно было предугадать время возвращения, да и субботний день не располагал к служебной суете. Для всех бойцов без исключения часы отдыха приятней было провести в привычной для них обстановке собственного гарнизона, чем трястись бездорожьем и грунтовыми шляхами среди волынских лесов. По этому поводу Василий Опарин еще в строю недовольно скрипнул зубами, но внешне не проявил эмоций, потому что за годы службы привык выглядеть в глазах командиров всех рангов примерным служакой. Начальство ценило его исполнительность и покорность, но этого явно не хватало бывшему счетоводу из российской глубинки для военной карьеры, и выше ефрейтора он так и не смог подняться.

Васнецов принял людей под свою команду, затем повел их к грузовику с маскировочным брезентом на бортах кузова. По дороге сержант Нагорный осторожно поинтересовался у старшины заданием, но тот сам был в неведении и пожал плечами. Хотя мысленно Иван Васильевич уже предвидел тяжелую дорогу и предстоящие испытания, потому что имел возможность частого общения с тыловиками дивизии, а сроки возвращения даже ему трудно было предугадать. Ефрейтор Опарин тоже решил приобщиться к беседе и с деликатными интонациями на всякий случай посоветовал взять в дорогу усиленный запас пищевого рациона. Его неожиданно поддержал боец Жидков, считавший, что по сроку службы тоже имеет право вмешиваться в неуставной разговор младших командиров.

- Лучше в выходной день кино на летней площадке смотреть, чем сопровождать тыловой хлам, а если уж случилась такая оказия, так страдать на сытый желудок.

Генрих Шпильман держался ближе к Ивану Коновалову и не пытался вслух подавать голос, но своему одногодку шепотом сообщил, что для него поездка – это самая приятная неожиданность за все последние месяцы службы. Рослый пехотинец его прекрасно понимал, так как сам более полугода осваивал азы армейской премудрости и не знал покоя от командира отделения даже в часы отдыха. В поездку он попал больше из-за своих внешних данных и по совету старшины, предвидевшего перемещение тяжестей в самых непредвиденных ситуациях. А вот наличие связиста приводило Ивана Васильевича в искреннее недоумение, поскольку рации при нем не было,  и до последнего времени старшина сомневался в способностях бывшего студента не только четко выполнять приказы, но даже содержать в порядке самого себя.

Полуторный грузовик уже готов был отправиться в районный центр, когда Васнецова вызвал командир батальона и распорядился погрузить в кузов попутный груз, который необходимо забрать из полкового штаба. Старшина по-уставному отрапортовал понимание задания и в свою очередь приказал водителю Саитову завернуть к старинной  помещичьей усадьбе, где располагалось командование полка. Ящик был двухметровой длины, наглухо заколоченный, и напоминал собой плоский гроб из не струганных досок, но более всего старшину удивило то, что вынесли его лично штабные командиры под руководством самого майора Ныркова. Перед погрузкой кузов выстелили матрацами, и Иван Васильевич про себя отметил важность попутного груза, который надлежало доставить в дивизию, а напутствие командира полка усилило его догадку.

- Головой отвечаешь, старшина, за сохранность стратегического груза. – Майор грозно нахмурился, а в голосе послышались металлические нотки. – Он адресуется в интендантство, но предназначен лично командиру дивизии, поэтому требую соблюдать все меры предосторожности, а при выгрузке приказываю так же бережно снять с кузова и доставить на место.

Командир полка вручил Васнецову запечатанный сургучом пакет, на котором крупными буквами значилось: «Командиру дивизии генерал-майору Селявину В. И. Лично в руки».

– Этот пакет передашь комдиву без лишней шумихи и постарайся не привлекать внимания посторонних глаз. – Майор пытливо глянул в глаза старшине. – Дело, как понимаешь, государственной важности и лишние разговоры на эту тему ни к чему. И еще… — Нырков вдруг понизил голос: — Никому  пакет в руки не давай, а при первой же опасности он должен быть уничтожен. Ты понял меня, старшина?

- Так точно, товарищ командир полка. – Васнецов четко рапортовал, а в груди гулко отозвались удары сердца. – При первой же опасности пакет уничтожить.

Майор уже собрался отпустить Васнецова, но в это время к нему приблизился начальник штаба, имевший, как и командир, по две «шпалы» в петлицах. Он сначала медлил, надеясь остаться с Нырковым наедине, но тот нетерпеливо кивнул ему головой и заместителю пришлось говорить в присутствии старшины.

- Товарищ майор, необходимо в строевую часть дивизии передать красноармейскую книжку сапера, который погиб на днях по нелепой случайности. Штабист покосился на Васнецова и добавил: — Можем снарядить курьера, но если вы распорядитесь своей властью, то есть смысл это сделать через старшину.

Нырков для вида сосредоточенно нахмурился, затем деловито поинтересовался:

- Родителям уже сообщили о смерти бойца?

- Никак нет, рядовой Сергей Найденов сирота, а воспитывался в детском доме, где и получил фамилию.

Майор какое-то время помедлил, оценивая степень ответственности за нарушение правил фельдъегерской службы, но удачный случай воспользоваться попутным транспортом растворил сомнения.

- Я не возражаю.

Словно по волшебству в руках начальника штаба оказался конверт с канцелярским штемпелем, и он вручил его Васнецову.

После недолгих сборов грузовик выехал из расположения полка и устремился по грунтовке в западном направлении, оставляя за собой клубы дорожной пыли. По указанию старшины бойцы разместились вокруг ящика и старались держать его на весу, когда колеса машины попадали на кочки. Вскоре Жидкову удалось расшатать со своей стороны одну из досок обшивки и он просунул в ящик руку, а потом с деловитым видом сообщил, что груз упакован в плотном слое стружки и нет надобности нянчиться с этим сосновым гробом.

- Отставить разговоры, — сделал замечание сержант Нагорный и сурово посмотрел на красноармейца. – Наше дело выполнять приказ, а за самоуправство можно и под трибунал попасть. Так что ты, Кузьма, поостерегись руки в стратегический груз запускать.

Бойцы снова подхватили ящик, но уже без прежнего усердия держали его на весу, полагая, что для амортизации достаточно одних ватных матрацев. Как бы подтверждая это предположение Жидков снова проявил инициативу и предложил скрутить самокрутки, затем выжидательно посмотрел своими плутоватыми глазками на сержанта.

- На самом деле, Николай, чего этому ящику станется, если он как влитой на мягком постаменте стоит. А так силов никаких не хватит жилы тянуть. – Это в унисон бесшабашному напарнику подал голос Опарин. Ефрейтор всегда чутко улавливал остроту момента и вовремя старался высказать свое мнение, но в этот раз ему было не до словесных маневров – он просто устал.

Нагорному самому хотелось перекурить, поэтому он не стал долго упрямиться и согласился страховать груз по очереди, а два свободных человека могли отдохнуть. В конечном итоге некурящие Шпильман с Коноваловым неотлучно обнимали ящик, Опарин продолжал создавать видимость усердия, а старослужащие бойцы поочередно доставали кисеты и сосредоточенно мастерили самокрутки. В кузов с подножки периодически заглядывал старшина, оценивал обстановку, но от замечаний воздерживался, поскольку все его подчиненные оставались на местах и перекуривали без отрыва от дела.

Редкие селения проезжали без остановок, но ближе к вечеру свернули на проселочную дорогу в небольшой хутор, где Саятов собирался заправить машину топливом и запастись водой для радиатора. Старшина распорядился готовить ужин, а когда хозяин постоя предложил служивым людям отведать с дороги домашней горилки, Жидков с Нагорным как по команде пытливо глянули на командира. У Васнецова имелась своя водка, и она не предназначалась для распития, но в этот раз, чтобы не было соблазна у бойцов к чужой самогонке, он вдруг выставил фляжку на стол, а радушному крестьянину ответил, что в дороге советским бойцам не положено принимать угощения от местного населения.

- Як же так? — удивился хозяин, — Може вы маете пидозру, шо я вам отруту всумиш с горилкой выставлю? Так я з вами из одной пляшки выпить можу.

- Ты, дядька Опанас, не принимай близко к сердцу наши порядки. – Кузьма Жидков миролюбиво улыбнулся и задержал взгляд на створке шкафчика, откуда старик собирался достать бутылку. – Ты лучше к нам присоединяйся, а дальше видно будет. Может и тебя еще уважим.

- Красноармеец Жидков, вам доверяется первым номером заступить на охрану боевой техники и вверенного нам имущества. – Старшина повысил голос и сурово посмотрел на бойца. Лицо его казалось неподвижным, но пшеничные усы сами по себе завибрировали в такт словам. – Приказываю немедленно заступить на дежурство.

- Так там Шавкат с юными отроками машину обхаживают, чего же их охранять.

- Прекратить лишние разговоры. Выполнять приказ.

Разочарованный Жидков с унылым выражением пошел вслед за хозяином к выходу, а ефрейтор Опарин удручающе покачал ему вслед головой, поскольку еще не определился в данной ситуации и не знал, как уместней выразить свою солидарность с решением старшины. Нагорный сохранял невозмутимый вид, но даже за столом, в присутствии старшего по званию командира, невольно расправил плечи и выпрямил спину.

Васнецов сначала предполагал выехать засветло и к рассвету добраться в районный центр, чтобы быстрее передать стратегический груз по назначению. Но после кратковременного отдыха представил себе тяготы ночной поездки и больше склонялся к необходимости остаться на ночлег, а рано по утру с новыми силами двинуться в путь. Он для порядка решил посоветоваться с младшими командирами и спросил мнение каждого из них. Опарин сразу же впал в глубокую задумчивость, представляя возможность Нагорному высказаться первым, и невольно начал выискивать в предложении старшины подвох. Сержант оказался проще и без обиняков заключил:

- А чего там думать, если так все ясно: или в кромешной тьме маяться, да еще плутать по незнакомой местности, когда есть резон на сеновале отоспаться и свежими заявиться в дивизию.

- Какое твое будет мнение, Василий? – Васнецов для проформы обращался к ефрейтору, так как доводы Нагорного его вполне устраивали, и ночевку уже можно было считать коллективным решением.

- Так-то оно было бы в самый раз, Иван Васильевич. — У Опарина тоже не было желания покидать насиженного места, но хотелось под случай проявить бдительность. – Да как бы чего не случилось, ведь до границы рукой подать. А местному населению после панской власти не может быть доверия. Вы же сами видели … — Он рукой указал на шкафчик с горилкой и горестно покачал головой. – Как же вы ловко этого куркуля осадили…

- Ну да, теперь будем свои харчи делить на пайки и заглядывать друг другу в рот. – В дверях возник Жидков и слету высказал свое понимание насущного момента. Затем он развернулся к Васнецову и доложил: – Товарищ старшина, на вверенном мне посту замечаний нет, но я хотел бы уточнить насчет груза. Будем определять его в помещение или в кузове оставим?

- Мы размещаемся на ночлег, а для страховки усилим охрану. – Теперь старшина говорил прежним, спокойным голосом. – С тобой, Кузьма, заступает ефрейтор Опарин, а мы с Нагорным будем бодрствовать в парах с молодыми бойцами. Водитель освобождается от ночного дежурства и должен выспаться. Груз остается на своем месте. Вот такое мое решение.

Дежурили по четыре часа, и перед утренней зорькой на пост заступил Васнецов, а в напарники ему жребий выбрал Генриха Шпильмана. Старшина раньше практически с ним не общался, но даже на расстоянии имел о нескладном связисте пренебрежительное мнение. Замкнутый и молчаливый, он всегда сторонился многолюдного общения в редкие часы отдыха, и старался уединиться в укромном уголке. По единодушному мнению бойцов роты он был евреем, а со временем превратился в объект для насмешек не только из-за служебных оплошностей, но и по национальным признакам. Хотя однажды, в душевном разговоре со старшиной под казенный спирт, штабной писарь обмолвился, что новобранец немец по документам, а до призыва учился в столичном институте.

- Ну что, красноармеец Шпильман, успел выспаться? – Васнецов обратился к напарнику больше из желания взбодриться разговором после сна, а заодно ближе распознать неразговорчивого бойца. – Что-то долго тебя на сеновале не было.

- Так точно, товарищ старшина, готов нести службу.

- Это хорошо, что готов, потому что бдительность нам не помешает и нельзя расслабляться даже в мирной сельской обстановке.

- Так точно …

- Да что ты заладил, как заведенный, — Иван Васильевич недовольно поморщился, — кажется не на плацу и можно отвечать без уставных церемоний. Ты лучше скажи мне, почему тебя в роте обзывают Игроком? Вроде на карточного шулера ты никак не подходишь. А может быть я ошибаюсь?

- Это произвольная форма перевода моей фамилии. – Генрих чуть смутился, но тут же погасил на лице эмоции и деловито добавил: — У меня это прозвище еще с детства приклеилось, поэтому я не обижаюсь и стараюсь не обращать внимания.

- Вот как, а от какой нации твоя фамилия пошла? – Старшина прикинулся непосвященным и захотел узнать реакцию бойца на собственное происхождение.

- Родился в семье поволжских немцев в городе Покровске, а теперь он называется Энгельсом.

- Так ты, значит, и по-немецки говорить можешь? – Васнецов заинтересовался и ближе придвинулся к Шпильману, чтобы говорить тише.

- Языком владею свободно, но этот факт не пытаюсь афишировать, потому что не вижу в этом необходимости.

- Чего же тебя, такого грамотного в обычную строевую часть служить направили? Я слышал, ты до призыва даже в Москве учился, или я чего-то путаю?

- Так точно, был призван со второго курса медицинского института, а где проходить службу моего желания не спрашивали.

Васнецов догадался, что для призыва в армию студента, тем более не по специальности и способностям, должна быть веская причина, но интересоваться подробностями не решился. Слишком много на его памяти случалось ошеломляющих разоблачений на самом высоком уровне, и он давно приучил себя не вникать в детали отдельных человеческих трагедий. Старшина исправно правил свою службу и был на хорошем счету, а вот быть хранителем чужих тайн у него не было ни малейшего желания. После этого разговора связист — недотепа перестал быть для Ивана Васильевича безличной кадровой единицей, и если не превратился в загадочную личность, то вызывал неподдельный интерес.

В небе послышался нарастающий гул и Васнецов поднял голову, затем внимательно посмотрел в глаза Шпильмана, после чего ткнул вверх указательным пальцем. Его усы начали шевелиться, словно старшина пытался что-то пережевать, но скулы были неподвижны, а в лице застыло напряженное внимание.

- Слышишь тяжелую авиацию? – Голос старшины вдруг напрягся, и в нем послышалась хрипота. – Неужели дождались незваных гостей?

- Так у нас же с Германией подписан пакт о ненападении … — Генрих догадался о причине беспокойства старшины, но разум отказывался воспринимать страшную реальность.

- Да при чем здесь пакт, если вражеские самолеты над головой летят. Наши соколы могут появиться только с противоположной стороны.

Не успел Васнецов закончить фразы, как со стороны районного центра послышались взрывы и показались всполохи зарева, словно рассвет начал зарождаться на западе. От сеновала уже бежали бойцы и на бегу заправляли одежду, а на крыльцо дома выбрался встревоженный дядька Опанас.

- Что случилось?! — Ефрейтор Опарин ошалелым взглядом смотрел на кровавые отблески в темном небе и суетливо шарил по карманам, словно искал в них ответ на свой нелепый вопрос. Всей группе сопровождения  уже была понятна причина ночной тревоги, и не было в данную минуту охотников давать объяснения, но Жидков не сдержался.

- Из дивизии салютом сигнализируют нам, по случаю задержки стратегического груза, неужели непонятно.

Никто Кузьме не сделал замечания, потому что каждый из бойцов и командиров был занят своими мыслями, а в них отпечаталось только одно слово: «Война!»

- Что будем делать, товарищ старшина? – Сержант Нагорный по праву своего воинского звания первым обратился к Васнецову. – Из оружия у нас только одна винтовка с неполным боекомплектом.

- А ты не знаешь? – Старшина вдруг повысил голос. – От кого угодно, но только не от тебя, Николай, я ожидал услышать подобный вопрос. Наш приказ никто не отменял, и маршрут следования остается прежним. Назад нам дороги нет до распоряжения из дивизии.

Как бы в подтверждение слов Васнецова в стороне расположения их полка послышались новые звуки разрывов, а зарево уже не выделялось на небе, потому что наступал рассвет и горизонт необъятно высветился багряными красками.

В суете сборов не заметили исчезновения Жидкова, но он сам вскоре объявился на крыльце дома и оттуда крикнул, что проселочная дорога тоже тянется в районный центр и короче основного тракта на пять километров.

- Откуда такие сведения? – Старшина уже стоял на подножке кабины и держал в руках свой планшет. – На моей карте она вообще не указана.

- Так вот же … — Кузьма оглянулся и привлек к себе хозяина дома, который послушно стоял рядом. – Дядька Опанас только что сообщил, и жинка его подтверждает.

- Шановни товарищи, не треба сумниватыся, я завсиды цьим шляхом иду до рынка. – Старик закивал головой и указал в направлении лесной просеки. – Зовсим недалеко.

Васнецов минуту сомневался, затем махнул рукой и приказал водителю сворачивать в сторону просеки. Едва бойцы заняли привычные места в кузове, как грузовик с натужным ревом устремился по лесной дорогой вперед. Жидков разместился рядом со Шпильманом и Генрих сразу же почувствовал от него свежий перегар самогона, но постарался не проявлять интереса к чужой сноровке и лишь развернулся в противоположную сторону. Ехали молча и с  тревожной сосредоточенностью смотрели вперед, словно ожидая увидеть за ближайшим поворотом разгадку своим сомнениям, а под рукой Нагорного лежала заряженная винтовка.

Машина прибавила ход и ее начало трясти на выбоинах, поэтому бойцам приходилось постоянно держать ящик на весу, но после очередного сильного толчка грузовик остановился. Саитов выскочил из кабины и начал что-то возмущенно лопотать, но его узбекского языка никто не понимал. Водитель открыл капот, затем полез под днище, а когда подошел к старшине, злость Шавката сменилась отчаянием.

- Плохо дела, командир, совсем плохо. – Шофер растерянно развел руки в стороны. – Кардан, понимаешь, пробил,  масло теперь нет… – Он вытянул перед Васнецовым измазанные ладони. — Ехать нельзя, понимаешь…

- А если попробовать дотянуть, ведь не больше десятка километров осталось. – Старшина сейчас думал только о выполнении приказа и был согласен на любые жертвы материальной части.

- Как дотянем, командир-ака, сцепление Шайтан ударил, совсем плохой стал, понимаешь…

Все бойцы без промедления высыпали на дорогу и принялись рассматривать густой масляный след между колеями, но Васнецов зычным голосом приказал команде построиться. По его мнению, в строю доводы начальства всегда доходят до сознания дисциплинированной толпы быстрей, потому что воинский устав не предполагает рядовому бойцу усомниться в умственных и деловых способностях командиров. Красноармейцы самопроизвольно выстроились за Нагорным по ранжиру, начиная с рослого Коновалова и замыкая маленьким Саитовым, а вот Опарин почему-то запамятовал о своих ефрейторских нашивках в петлицах и затесался в середину строя.

- Товарищи, я не буду вам сейчас говорить о нашем долге перед Родиной. Все мы клялись защищать ее от любой агрессии, а еще вы знаете, что враг бомбит советские гарнизоны. Теперь мы обязаны встать с ним на борьбу, и от выполнения нашего задания будет зависеть, достойны ли мы этой чести. Сейчас требуется доставить важный груз по назначению, а чтобы не запятнать своей чести мы обязаны выполнить этот приказ в срок. И пусть каждый из вас отнесется к моим словам так, как ему подсказывает совесть. Мне больше нечего сказать вам от души, дальше я буду только командовать. – Васнецов перевел дух и повысил голос: — Приказываю двигаться пешим ходом в направлении районного центра и попеременно нести груз на руках. По весу он не тяжелее восьмидесяти килограмм, поэтому должны осилить расстояние за дневной переход. У кого есть вопросы и возражения, то говорите сейчас, потом я буду требовать только  выполнения моих команд.

Строй молча выслушал своего командира, и никто не решился высказаться, а затем команда сопровождения с грузом на плечах двинулась в западном направлении, где уже слышны были далекие орудийные раскаты. По мере приближения к районному центру канонада усилилась, но в воздухе летали только немецкие самолеты. Один из юнкерсов прошелся вдоль просеки, и бойцы успели спрятаться под деревьями, а затем услышали взрыв бомбы. Скорее всего, стервятник атаковал их одинокий грузовик на дороге, после чего присоединился к своей стае. Дальше двигались с мерами предосторожности, и темп передвижения снизился, но команда настойчиво приближалась к пункту назначения. Во второй половине дня грохот сражения слышался уже отчетливо и даже ветер доносил через просеку его запахи пороховой гари.

Едва от кромки леса открылась панорама равнины, где виднелись строения районного городка, Шпильман первым увидел вражеские танки. Их темные силуэты виднелись на горизонте и от них доносились выстрелы, а снаряды рвались в тылу советских войск, вынужденных вести круговую оборону. Даже непосвященному в военной тактике Генриху было понятно, что противник брал защитников городка в кольцо и расстреливал отступающие горстки людей, которые пытались прорваться к спасительному лесу.

Группа Васнецова вынуждена была остановиться, потому что движение вперед могло вести только к гибели на открытом поле. Старшина оценил обстановку и приказал четырем бойцам под командой Нагорного уносить груз в глубину леса, а с собой оставил Жидкова и Шпильмана. Он сам не ожидал от себя подобного выбора по отношению к связисту, но внутренний голос подсказывал, что именно этот молодой человек с опытным Кузьмой должен в данную минуту быть рядом с ним.

Танки тем временем замыкали окружение, и отступающие войска вынуждены были окапываться на открытой местности. Вскоре артиллерия немцев перенесла огонь к лесному массиву, и под прикрытием рвущихся снарядов туда устремились вражеские самоходки. Не доезжая одиноких деревьев, они прочесали длинными очередями подходы к просеке, затем несколько мотоциклов двинулись по укатанным колеям вперед.

Васнецов с бойцами лежали под густыми кронами деревьев на взгорке и внимательно наблюдали, как немцы проехали по безлюдной дороге и скрылись за близким поворотом. Звук моторов удалялся, но один мотоцикл остановился и вдруг послышались реплики на немецком языке.

- О чем они талдычат? – Старшина придвинулся к Шпильману и говорил шепотом. – Ты понимаешь их?

- У них заклинило мотор, и кто-то ругается. Один из солдат должен идти за другим мотоциклом, чтобы догнать передовую группу разведки.

- Ага, значит это разведка у них такая. Что-то шумно для этого неприметного дела. – Вдруг Васнецов переместился к другому помощнику и что-то прошептал ему на ухо, затем тихо добавил: – Попробуй, Кузьма, может сладится, а то мы с одной винтовкой много не навоюем.

Жидков быстро пополз между деревьями ближе к дороге и замер подле вековой сосны. Он вынул из чехла саперную лопатку, после чего встретился взглядом со старшиной и подал ему знак готовности. Васнецов кивнул в ответ и осторожно передвинул затвор винтовки. Разговор двух немцев на повышенных тонах еще продолжался, а третий неожиданно появился из-за поворота и легкой трусцой побежал по дороге. Солдат уже миновал засаду Жидкова, когда Кузьма стремительно выскочил ему вслед и с короткого замаха рубанул лопаткой по голове немца ниже козырька массивной каски. Разведчик пошатнулся и еще продолжал двигаться вперед, но ловкий боец уже подхватил его за ремень, рывком закинул себе на плечо и стелющимся шагом быстро понес прочь от дороги в чащу леса.

Шпильман схватил мотоциклиста за ноги и помог Жидкову скорее унести неподвижное тело подальше от места стоянки немцев. Старшина замыкал движение и внимательно оглядывался по сторонам, а когда удалились на достаточное расстояние, приказал остановиться. Кузьма постарался осторожно положить солдата на землю, затем для чего-то пояснил:

- Не хотел испачкаться от чужой крови.

- Ты ему висок проломил, а кровь вся в каску стекла.  – Васнецов отвернулся и добавил: – Китель совсем без пятен оказался. — Он вдруг достал из вещмешка фляжку и подал ее Жидкову. – Не буду возражать, если вы с Генрихом хлебнете водки за упокой вражьей души.

- А вы, товарищ старшина? – Боец с готовностью принял емкость. – Вроде вместе грех на душу брали.

- Я не праведник и тоже помяну служивого человека дьявольским зельем.

Васнецов улыбнулся, когда Кузьма от всей души приложился к фляжке, затем одобряюще кивнул Шпильману, помня, как он отказался от своей порции водки во время ужина на хуторе. Но связист тоже сделал внушительный глоток, после чего вынужден был глубоко вдыхать воздух от горечи во рту. А себе старшина налил в крышечку и, после недолгого раздумья наедине со своими мыслями, степенно выпил.

- Хозяйственный вы человек, Иван Васильевич, запасы казенки у вас кажутся бездонными. – Жидков после добавки к утренней горилке дядьки Опанаса слегка захмелел. – Я бы вашим заместителем до конца войны готов служить.

- Да нет, Кузьма, не такой ты человек, чтобы тряпками и мылом распоряжаться. – Васнецов усмехнулся. – Ты уже показал себя отчаянным бойцом, и теперь у тебя одно стремление должно быть – только в герои – назло врагам и прочим завистникам с показным усердием.

У немецкого разведчика был автомат с тремя запасными обоймами, четыре гранаты и нож, но кроме этих трофеев Васнецов неожиданно распорядился снять полностью его полевую одежду с амуницией. Жидков под настроение хотел еще раз пошутить о запасливости их усердного старшины, а тот сохранил серьезный вид, хотя под благодушное настроение решил пояснить свой замысел. Он кивнул на Шпильмана и посоветовал не торопиться с выводами, потому что в тылу врага трофейный мундир будет впору  Генриху, и у него тоже появится возможность проявить себя достойным образом.

- Нам еще прорываться к своим рубежам придется, да груз выносить, а без смекалки можно только задарма полечь в неравной схватке.

Им пора было уходить на поиски группы Нагорного, но Иван Васильевич медлил и настоял закопать мотоциклиста, чтобы окончательно скрыть все следы дерзкого нападения на передовую германскую разведку.

Только ближе к закату, когда в лесу сгустилась темь, а звуки усилились, команда Васнецова объединилась, и люди сразу же начали готовиться к ночлегу. Предстоял тяжелый день и следовало выспаться, чтобы с новыми силами двигаться к хутору дядьки Опанаса. Это решение старшина принял после коллективного совещания, во время которого все бойцы высказали единодушное мнение пробиваться к своим войскам. Огонь не разводили и перекусили всухомятку, но каждый человек понимал создавшееся положение в тылу противника и не было охотников проявлять недовольство.

Едва послышался ранний щебет птиц, как дозорный утренней смены Коновалов разбудил старшину, затем объявил подъем и после скорого завтрака остатками концентратов команда двинулась на восток. Ящик приспособились нести на ремнях, припасенных Саитовым для крепления груза в машине, но пригодились они только сейчас. Подменяли друг друга на ходу, а свободная пара бойцов сразу же уходила вперед, чтобы вести наблюдение за обстановкой и вовремя предупредить товарищей в случае опасности. Скорость хода заметно снизилась, так как приходилось обходить препятствия и соблюдать осторожность, чтобы не создавать шума. Во время очередного привала Жидков предложил Васнецову направить разведку ближе к просеке, чтобы визуально определиться на местности.

- Лесу конца – края нет, а так хоть по приметным ориентирам будем знать свое место, да и за противником не мешало бы присмотреть. Что-то от дороги никакого движения не слышно.

- А чего ты хотел, если проселок второстепенный и даже на картах не обозначен. Немцам удобней накатанным шляхом наступать. – Нагорный и раньше не очень жаловал независимого одногодка Кузьму, а когда тот добыл трофеи, вдруг начал подозревать с его стороны конкуренцию своему авторитету начальника. Теперь сержант с каким-то упорством противоречил рядовому бойцу даже в мелочах, хотя служебной властью командира отделения не решался воспользоваться, тем более сам был в подчинении старшины.

Васнецов тоже думал о вылазке на просеку и надеялся это сделать перед самым хутором, но задержки в пути начали путать его планы. В отличие от Нагорного он не воспринимал болезненно чужие успехи и сейчас поддержал разумное предложение Жидкова. Старшина распорядился Кузьме самому идти в секрет, а помощником  ему назначил Шпильмана, так как при обнаружении противника он мог узнать какие-либо сведения. Генрих уже готов был следовать за напарником, как вдруг Иван Васильевич достал из вещевого мешка полевую немецкую форму и предложил ему переодеться.

- Это для достоверности в случае опасности, а если действительно встретите немцев, то можешь сказать, что конвоируешь пленного красноармейца. – Васнецов посмотрел на других бойцов и добавил: — А мы тоже приблизимся к дороге, так что вы налегке быстро нас обнаружите.

На просеке не было солдат и техники противника, но тишина казалась обманчивой, поэтому разведчики не покидали зарослей леса. Они прошли пару сотен метров и за очередным поворотом увидели вдалеке свой грузовик. Когда подошли ближе, то обнаружили рядом с изрешеченной осколками машиной воронку от разрыва авиационной бомбы.

- Теперь совсем немного осталось, километра два, не больше. – Жидков вдруг подмигнул Шпильману и заглянул в кабину. – А кто-то успел здесь похозяйничать, даже обшивку с сидения ножом срезали.

- Скорее всего, мотоциклисты поживились.  Любая война сопровождается грабежом, а для фашистов это, наверное, в порядке вещей.

Генрих вдруг представил, как они сами раздевали мертвого солдата, и ему стало не по себе. Он непроизвольно ослабил ремень ранца на груди, словно готовился сбросить с плеч трофей из телячьей кожи, и брезгливо ощупал амуницию походного снаряжения, к которой еще не успел привыкнуть. От сознания, что на нем одежда с убитого человека, ему было тошно, но в то же время не хотелось при спутнике показать свою слабость и обострять внимание Кузьмы на подобной интеллигентской блажи.

- Это точно… — Жидков сам был не прочь прихватить что-нибудь полезное из полковой машины, но утверждение о хищной сущности захватчиков его вполне устраивало. Неожиданно он вспомнил что-то из прошлых лекций на политинформациях, и вдруг заявил: – Между прочим, тебе никак нельзя попадать к немцам в плен.

- Я и не собираюсь.

- Правильно делаешь, потому что с евреями у них разговор короткий – шлепнут  без суда и следствия.

- Как же они смогут определить мою национальную принадлежность, если у меня светлые волосы, голубые глаза и правильные черты лица?

- А фамилия?! – Кузьма выразительно округлил глаза и с явным сочувствием покачал головой. – В старые времена Шпильманы только среди местечкового населения имели возможность обитать. А про внешность вообще разговора не может быть. Я слышал от знающих людей, что один твой сородич даже под китайским обличием пытался маскироваться. Так-то, Генрих Моисеевич, или как там тебя по батюшке?

- Вообще-то моего отца звали Густавом Карловичем.

- Звали? Так он у тебя помер, что ли? Давно?

- В сороковом году.

- Ну, тогда звиняй, если что не так.

Генриху не хотелось говорить о репрессированных родителях, вследствие чего его собственная жизнь изменилась коренным образом. Из перспективного студента столичного института он превратился в новобранца, и это был самый удачный исход возможных последствий. Давний друг отца служил в одном из московских военкоматов и посодействовал в своем ведомстве призвать Шпильмана на срочную службу в отдаленный гарнизон. Волею случая и бюрократической неразберихи секретариата им оказался Западный военный округ. Но это было только началом его новой жизни и еще не известно, какое она могла иметь продолжение.

Разведчики вышли к своей группе и доложили обстановку, после чего Васнецов распорядился идти рядом с просекой. Генрих хотел сразу же переодеться в привычную гимнастерку, но старшина решил продолжать маскарад и убедил его дальше вживаться в роль вероятного конвоира. Шпильман по-уставному отрапортовал о ясности приказа, что в иноземной форме выглядело карикатурно, а бойцы вдруг дружно рассмеялись. Коновалов под общее настроение попросил у одногодка примерить трофейную амуницию, на что связист с готовностью снял обременительный ранец. Но Ивану действительно хотелось покрасоваться, и он спросил разрешения у старшины, после чего обвесился снаряжением и нахлобучил на голову каску.

- Одно слово – пацаны, –  обронил Нагорный. – Вам бы еще с деревянными саблями бегать, а тут приходится доверять ответственные задания.

- Да, как бы чего не вышло из вашей комедии, — это поддержал своего командира отделения, и заодно перестраховался перед будущими последствиями Опарин. – Все смешки, а если придется до самого полка с нашей обузой пехом топать? Тогда не до смеха будет.

- А сейчас слушайте мое решение. – Васнецов повысил голос и наступила тишина. – Если на хуторе обнаружим немцев, то придется закопать ящик у приметного ориентира до подхода советских войск, а самим прорываться через линию фронта.

- Вот, а я что говорю: лучше кладбища для нашего стратегического груза пристанища не найдешь, – самое подходящее место, ведь его от гроба никто не отличит. – Жидков указал на ящик и добавил: –  То — то мне все время мнится, что секретного покойника никак до погоста донести не можем.

- Что же, дельное предложение, – старшина одобрительно кивнул, — а надгробная табличка будет тем самым ориентиром.

- Кого же мы на ней впишем? – Кузьма озорными глазами оглядел бойцов. –  Кто хочет при жизни себя увековечить?

- Свою полную биографию в три строчки оставь на память дядьке Опанасу, – буркнул сержант Нагорный.

- Если нет желающих, то предлагаю мотоциклиста из вражеской разведки написать. – Жидков не унимался и чувствовал себя в центре внимания. – Генрих, как там его по документам величали?

- Эрих Хофман, рядовой моторизованного полка, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, — ответил по памяти Шпильман и снова почувствовал неприятный осадок в душе, поскольку не мог забыть, что на его совести тоже лежал грех смерти этого человека.

- А он не из ваших, случаем? – Кузьма вопросительно посмотрел на связиста. – Что-то фамилии заканчиваются одинаково…

- Красноармеец Жидков, прекратите паясничать. – Нагорный с полным основанием своих командирских полномочий сделал замечание подчиненному красноармейцу, и даже не посмотрел в сторону Васнецова. – Не вижу причин превращать походное совещание в балаган.

- Чего я такого нескладного сказал? – искренне удивился Кузьма. – В этом случае немцам даже охранять наш ящик придется.

- А скорее всего, заинтересуются, по какой причине их солдатик в исподнем одеянии богу душу отдал. – Ефрейтор Опарин снова не замедлил вставить свой веский аргумент и тут же подозрительно нацелился на инициативного бойца. – Кстати, нашему полковому капитану госбезопасности еще придется разобраться в данной провокации, а может и более тяжком воинском преступлении. По мне, так это явная попытка разгласить секретные сведения, товарищ Жидков, если еще можно к тебе так обращаться.

Бойцы и младшие командиры застыли на своих местах, затем покосились на ефрейтора, но время шуток прошло, поскольку в его словах слышалась угроза каждому из них. Теперь старшине полагалось сообщить о словесном инциденте в особый отдел, а всем остальным придется давать показания, и стать невольными обвинителями своего товарища, так как в ином случае сами могли разделить его участь. О том, что Опарин сообщит свои версии по нужному адресу, никто не сомневался, потому что ради заветных треугольников в петлицах он готов был вывернуться наизнанку. А лихая удаль Жидкова вдруг начала меркнуть в глазах коллектива. Все они читали в газетах о громких процессах и знали, что любое неосторожное слово могло привести к самым неожиданным последствиям и превратиться в статью обвинения.

- Слушай, опарыш, ты чего мутишь воду? – Кузьма начал подниматься с места. – Да я тебя за эти слова …

- Молчать! – Васнецов тоже встал и заслонил собой ефрейтора. – Красноармеец Жидков, сядь на место и веди себя в рамках устава. – Старшина тяжело задышал и лицо его покраснело. – Товарищ Опарин, считаю ваше обвинение преждевременным по причине отсутствия самого факта разглашения военной тайны. Сейчас мы совещаемся, поэтому каждый боец может высказаться, но при этом должен отвечать за свои слова. – Иван Васильевич посмотрел в глаза ефрейтору и добавил: – Вас это тоже касается.

- Товарищ старшина, так я же говорил в порядке бдительности. – Опарин на глазах начал преображаться в привычного для всех угодника, готового согласиться с любыми доводами начальства. – Так сказать, имею право предотвратить возможное нарушение …

- У нас у всех есть права и обязанности, но сейчас они должны быть подчинены одной цели – выйти из окружения, а дальше видно будет и каждый ответит по делам своим и получит по ратным заслугам.

Когда подошли к околице, солнце клонилось на закат. Васнецов направил Жидкова с Коноваловым узнать обстановку на хуторе, а сам переместился к ближним деревьям для поддержки разведки. Вскоре прибежал Иван и сообщил, что у дядьки Опанаса все спокойно, так как немецкая разведка не задержалась, а со стороны шляха они лишь мимоходом наведались к хозяевам. Старшина распорядился Шпильману и водителю Саитову охранять в лесу ящик, остальных же бойцов повел через скотный двор к жилому добротному строению.

Дядька Опанас рассказал о немецких грузовиках, которые завернули к нему за колодезной водой, но солдаты долго  не задержались и вернулись на большую дорогу. Тогда же от переживаний его старуха занедужила и до сих пор не поднимается с постели, но он готов сам принять и разместить советских бойцов. Хозяин уже не предлагал горилки, а вот домашнюю сытную еду выставил на стол. В этот раз никого упрашивать не пришлось, а вместо урезанных пайков люди с  аппетитом поглощали картошку, сало и огородную зелень.

- Не повезло нашим охранникам — иноверцам, придется им постной едой довольствоваться. – Нагорный резал сало и говорил со знанием дела. – По их иудейскому и мусульманскому вероисповеданию не положено свинину есть, а для нас – славян это первейшая еда. – Сержант иногда любил блеснуть своей начитанностью и гордился личной общественной нагрузкой взводного агитатора.

- Не переживай, Коля, мне Шавкат говорил, что ночью Аллах спит, и все можно есть. – Васнецов усмехнулся. – А Генрих комсомолец и в пролетарской среде воспитывался, так что во всякие религиозные сказания не обязан верить. – Сейчас Иван Васильевич говорил больше для Опарина, чтобы у того не возникли предположения об интеллигентской сущности Шпильмана и его истинной национальной принадлежности.

- Товарищ старшина, разрешите подменить охрану? – Коновалов насытился и теперь искал подходящий повод выйти во двор по нужде.

- Разрешаю вам с Жидковым помочь переместить секретный груз на подворье и оставить в дровяном сарае, а там уже смените ребят.

Васнецов не собирался посвящать дядьку Опанаса в свои планы, но для достоверности спросил разрешения похоронить на его кладбище советского красноармейца. Старик сразу всполошился и горестно покачал головой.

- То — то, я бачу килькистью вас зменшилось. Кого вы лышилися?

- Да нет, мои хлопцы все живы, а по дороге обнаружили убитого бойца. – Старшине не хотелось выдумывать небылицу и он настойчивей повторил просьбу: – Если разрешите, то мы в сторонке выкопаем могилу и поставим обозначение. Не хотелось бы в чистом поле делать воинское захоронение.

- Не маю ни яких претензий. – Дядька Опанас вдруг осенил себя крестным знамением. – Там моя родына, та диты похованы, а земли всим достачит.

При виде Шпильмана в немецком обмундировании хозяин изумленно открыл рот и попятился к стене, но Васнецов его успокоил, затем попросил указать место, где они могли выкопать могилу. Дядька Опанас направился к двери, но неожиданно в дом влетел Иван Коновалов и с порога выпалил, что по дороге со стороны шляха в их сторону едут мотоциклы. Все бойцы неожиданно засуетились, и только старшина сохранил внешнее спокойствие.

- Слушать мою команду! Всей группе быстро переместиться к дровяному сараю. Николай, ты на ходу раздашь бойцам по гранате. – Васнецов давал отрывистые команды, затем приблизился к Шпильману и вручил ему автомат. –  Генрих, теперь от тебя зависит результат нашего задания. Держись по ситуации и будь решительней. Все, теперь уходим.

Два немецких мотоцикла въехали во двор и не глушили моторы, а солдаты взяли оружие на изготовку. Затем из коляски выбрался лейтенант, достал пистолет, после чего указал автоматчикам на дом и хозяйственные постройки. Пока один из них поднимался на крыльцо, двое других направились к хлеву, за которым ютился дровяной сарай. В это время на веранду вышел дядька Опанас и офицер поманил его пальцем к себе, но когда услышал громкие голоса от скотного двора, быстро направился к солдатам.

- Was ist los?  (Что случилось?) – Лейтенант обращался к своим пехотинцам, а когда увидел незнакомого человека в немецкой форме, переадресовал вопрос ему: — Wer sind Sie und wie kamen Sie her?  (Кто вы и как здесь оказались?)

- 145 Gemeiner motorisierten Regiments Hoffman, bewache gefangene Soldaten des Feindes.  (Рядовой сто сорок пятого моторизованного полка Хофман, охраняю пленных солдат противника.) – Шпильман не решался пошевелить своим автоматом, поскольку в него были направлены два ствола, и не знал, как подобающе реагировать на появление офицера. – Warte auf weitere Befehle. (Жду дальнейших распоряжений.)

- Wenn ich mich nicht irre, Eeuer Regiment hat seine Position verandert und sich 20 km. Ostwarts verlagert. (Если я не ошибаюсь, ваш полк уже сменил позицию и переместился на двадцать километров восточнее.) – Немец внимательно смотрел в глаза Генриха. – Wie erklaren Sie Ihre Belegung im Ruchen? (Как объяснить ваше присутствие в тылу?)

- Im kampfe bekam ich Schlagurende und wurde ins Hospital abgeordnet, kehrte aber bald und die Front under zuruck. (Во время боя получил контузию и был направлен в полевой лазарет, но быстро вернулся в строй.)

- Gun. Und jetzt zeigen Sie mir bitte Ihre Bolschewiki. (Хорошо. А теперь покажите мне пожалуйста ваших большевиков.) – Офицер продолжал держать пистолет в руке и указал им на окно сарая, где уже заметил настороженные взгляды людей.

Красноармейцы вышли на скотный двор и построились в одну шеренгу. Шпильман посмотрел на своих товарищей и сразу заметил отсутствие у них ремней, а с петлиц Опарина к тому же исчезли ефрейторские нашивки. Немецкий капрал тем временем заглянул в открытую дверь и доложил  лейтенанту о наличии плотно сколоченного деревянного ящика.

- Soldaten Hoffman, was ist das?  (Рядовой Хофман, что это такое?) – Офицер заинтересовался и подошел ближе. – Wer hat ihn hier gelassen? ( Кто его здесь оставил?)

- Ich kann nicht wissen. Wenn wir herkamen, er war schon lagewesen. (Не могу знать, до нашего появления он уже находился в помещении.) – Генрих видел теперь перед собой один ствол, но и он мог в считанные секунды покрошить всю группу, поэтому не решался вскинуть свой автомат.

- Rufen Sie den Hausherrn fur Erklarung. Und Gelangene machen inwaschen diesen geheimnisvollen kasten auf. (Позовите хозяина для объяснения. А пленные тем временем вскроют этот загадочный ящик.) – Лейтенант махнул Генриху рукой выполнять приказ и указал крайнему в строю Саитову отбивать доски поленом.

Дальше все произошло неожиданно и стремительно: Шавкат вдруг от земли резко выпрямился и поленом ударил ближнего автоматчика в лицо, затем ухватился за ручки его автомата, чтобы стрелять в офицера, но тот оказался проворней и первым сразил красноармейца. Второй солдат направил оружие на строй пленников, после чего прозвучала длинная очередь, но вдруг сам начал падать на подкосившихся ногах, а следом за ним офицер с капралом рухнули в проем двери сарая.

Генрих уже отошел на несколько шагов в сторону, когда услышал выстрелы из пистолета, и стремительно развернулся, затем со злостью давил пальцем на курок, пока все немцы не упали на землю. Потом он без команды побежал к дому и на повороте столкнулся в распахнутой калитке с очередным солдатом. При виде соотечественника автоматчик удивленно выпучил глаза и замешкался, но Шпильман хладнокровно пустил в него очередной заряд и вдруг увидел рядом сержанта Нагорного с гранатой в руке.

Мотоциклы резко прибавили газ, и один из них устремился на скотный двор, а когда перед ним взорвалась граната, водитель кулем повалился в коляску и накрыл собой станковый пулемет на треноге. Нагорный что-то кричал и показывал рукой Генриху на второй мотоцикл, но обойма оказалась пустой, и пока он менял магазины, последний немец укатил прочь с хутора.

Подоспела остальная команда, и все бойцы обратили свои взгляды на Васнецова. Старшина был краток и предупредил, что времени у них в обрез, поскольку теперь немцы могут нагрянуть в любую минуту. Общими усилиями необходимо перенести груз и тело Саитова за околицу, где виднелись кресты погоста, а затем Жидкову и Шпильману под командой сержанта Нагорного собирать оружие с боезапасом. Они должны организовать оборону хутора, остальным бойцам придется быстрыми темпами копать могилу.

Когда выпала свободная минута Иван Васильевич зашел в дом и обратился к дядьке Опанасу:

- Вы простите нас, что так вышло, но уйти сейчас в лес мы не можем. – Васнецов слегка замешкался, но все же пояснил: — Нам необходимо похоронить своих товарищей и подготовиться к переходу. А вам оставаться на хуторе теперь нельзя.

- Куды же я пиду вид хворой дружины? – Старик казался спокойным и говорил ровным голосом. – Мы люди смирни, нас германцы не тронуть.

- Да нет, батя, эта война всех коснется и никто не отсидится в своих избушках. Фашисты не посмотрят, что вы в преклонных годах и без промедления пустят в расход, потому что нашла коса на камень.

- Якщо так, то вы не турбуйтесь, товарищу командир, зараз мы сберемося, та сховаэмся у лиси. – Дядька Опанас послушно кивал головой в знак согласия. – Е у мене зимова домивка, там и перебудимо тяжку годину. А потим, дай Боже, повернемося до своей хаты. Нам вид ридных поховань некуды бильше податысь.

- Только поторопитесь со сборами, а то минута дорога.

Васнецов вышел во двор и подошел к Нагорному.

- Это хорошо, Николай, что вы приспособили трофейный пулемет. – Старшина обошел вокруг замаскированного под ветками тенистого дерева мотоцикла с коляской. – Отсюда открывается идеальный обзор и можно контролировать подходы к хутору со всех сторон.

- А как же, Иван Васильевич, на тактических занятиях я все зачеты на отлично сдавал. – Сержанту была приятна похвала командира, и даже захотелось процитировать ему наизусть соответствующий абзац из боевого наставления, но Васнецов уже торопился на кладбище, где оставался под открытым небом стратегический груз, ради которого они все рисковали своими жизнями.

- Коля, передай ребятам, что я всем вам желаю спокойных минут ожидания. Бог даст, успеем закопать ящик и сразу же растворимся в лесу.

- А лично я уверен в благополучном исходе. – Нагорный широко улыбнулся. – Это пока немец доедет, пока найдет и растолкует, да … Эх, даже прощаться не намерен.

- Пусть будет по-твоему.

Жидков и Шпильман тем временем укладывали рядком трупы немцев, и старшина издали махнул им рукой, затем скорым шагом пошел за околицу. Коновалов с Опариным копали могилу и успели углубиться по колено, но старшина предупредил, что ящик будет лежать под телом Саитова, поэтому нужно вырыть яму не ниже двух метров. Ефрейтор скрипнул зубами, хотя на его лице не исчезло выражения сосредоточенного внимания к замечанию начальника, и он бодрым голосом ответил:

- Будет сделано, товарищ командир. Если Родина вашими словами приказала, то разобьемся в лепешку, а задание выполним.

- Надо не разбиваться, а копать, — тихим голосом добавил Коновалов и потеснил разговорчивого напарника. Затем Иван вдруг вспомнил свой страх на привале после обвинительных слов ефрейтора, и неожиданно сорвался: – Ты, Опарин, если не копаешь, то не мешай другим, или вообще вылезай наружу.

- Товарищ красноармеец, как вы разговариваете с младшим командиром? – Оказывается, Опарин ко всем своим прочим способностям обладал обостренным самолюбием, но выразить его позволял себе только перед рядовыми бойцами. Сейчас наступил такой момент, но присутствие старшины мешало проявить себя в полной мере.

- А я не вижу перед собой командира, потому что знаки отличия у нас с тобой одинаковые. – Коновалову вдруг стало легче от новых ощущений, и он уже не обращал внимания на застывшего в немой позе соседа по яме.

Опарин сам переживал собственный конфуз, но каким-то внутренним предчувствием осознавал, что не стоит торопиться восстанавливать по одной красной нашивке в каждую петлицу. Он покосился в сторону Васнецов, а тот уже отошел от ямы и  заворачивал Шавката Саитова в свою плащ-палатку. Теперь ефрейтору предстояло найти оправдательные мотивы недавнего поступка, а еще лучше, доказать необходимость подобной армейской смекалки. Тут есть над чем подумать, чтобы сохранить пошатнувшийся авторитет примерного строевика.

Нагорный внимательно смотрел на дорогу и одновременно косил взглядом в сторону бойцов, разместившихся у него по флангам. Сельская тишина убаюкивала своим спокойствием, хотелось расслабиться, но вдруг от Жидкова послышался негромкий свист, и сержант встрепенулся. Теперь он сам услышал далекий звук мотора, после чего передернул затвор пулемета.

Немцы ехали на тяжелом грузовике с крытым верхом, а за пару сотен метров до околицы машина остановилась, и с кузова высыпали солдаты в зеленых мундирах. Десятки пехотинцев широкой дугой охватывали хутор, но пока шли без опаски, стараясь приблизиться как можно ближе для решительного броска.

Николай дал короткую очередь, затем послышался треск автоматов с флангов, и цепи немцев замедлили движение. Теперь они перемещались отдельными группами под прикрытием огня, чтобы при первой возможности поддержать следующую волну атаки. Посыпались разбитые стекла и Нагорный увидел в одном из окон дома старушку, которая держала в руках подушку, а потом вдруг исчезла из проема, но не было времени на догадки и переживания за судьбу хозяев хутора. Он старался бить прицельно, хотя чужое оружие казалось непривычным, и о результатах стрельбы можно было только догадываться.

А вдоль дороги уже лежали несколько неподвижных тел, но немцы упорно продолжали наступать и вели плотный огонь по неподвижной огневой точке пулемета. Рядом с Нагорным свистели пули, рикошетили от мотоцикла, и вдруг он невольно почувствовал ощущение полета, словно поднялся над полем боя и властно рассеивает свои огненные стрелы. Уже не было внутреннего волнения, охватившего Николая в начале перестрелки, его сменила лихая удаль неуязвимого воина, готового идти на любой риск ради торжества над врагом.

Могила углублялась, и теперь только головы бойцов выглядывали над землей, но Васнецову казалось недостаточным убежище для стратегического груза, где водителю Саитову предстояло быть последним хранителем государственной тайны. Он уже смастерил крест и прибил табличку, на которой химическим карандашом вывел надпись: «Раб Божий Петро сын Ивана. Да упокоится душа твоя в раю небесном». Ниже стояли настоящие даты: «1919 – 1941 годы мирской жизни».

В такой ответственный момент старшина не мог даже намеком вызвать подозрение у случайного прохожего о воинском захоронении и тем более дать повод вскрыть могилу. Справедливость будет восстановлена позднее, когда груз доставят по назначению, а фамилия Шавката обозначится на законном месте. Документы водителя Иван Васильевич спрятал на груди вместе с пакетом командира полка, и теперь неверующий старшина готов был молиться, чтобы рядом с ними не пришлось хранить другие красноармейские книжки.

Стрельба перед хутором не прекращалась и Васнецов тревожно поглядывал в сторону дома дядьки Опанаса. Он так и не увидел стариков после начала перестрелки и мог только надеяться, что они ушли в лес окольными путями. Наконец, он с облегчением выдохнул и разрешил совершать погребение. Иван Васильевич помог бойцам выбраться из ямы, затем они спустили на ремнях ящик и быстро присыпали его землей. В это время трофейный пулемет замолк, а далекая стрельба автоматов сразу усилился, что очень встревожило старшину, и он обратился к наиболее опытному Опарину:

- Слушай, Василий, основное дело мы сладили и дальше сами управимся, так что ты беги к Нагорному и подсоби ребятам. Оружия у них достаточно, а винтовка пока при нас останется.

- Так это, мы же в лес собирались уходить …

- Какой лес? – Васнецов с изумлением смотрел на рассудительного в недавнем прошлом бойца. – Сейчас для нас главное – это удержать оборону. Как только мы с Иваном освободимся, так сразу придем к вам на помощь, и лишь тогда нам будет дозволено думать о себе. Сообща начнем искать выход к спасению, а пока должны сражаться до последнего дыхания.

В глазах ефрейтора мелькнули искорки заряда, словно уставшего от работы бойца ударило током, и лишь взгляд смог выразить его натуральное страдание. Он еще надеялся услышать от старшины какие-то слова надежды, но тот уже склонился над плащ-палаткой и занимался своим делом. Сознание ефрейтора невольно озарила догадка, что старшина намеренно посылает его на верную гибель ради собственного спасения, а если для этого будет недостаточно одной жертвы, то  сверхсрочный служака приберег в запасе своего молодого тезку. Опарин медленно пошел к околице, затем остановился, и вдруг со всей прыти бросился бежать в сторону леса.

- Вот гад ползучий, в бега ударился! – Коновалов закричал не своим голосом и показал рукой на удалявшегося ефрейтора. – Срублю эту погань гнилую! – Иван схватил винтовку, но Васнецов выхватил оружие из его рук.

- Погоди, я сам.

В одно мгновение Иван Васильевич понял угрозу со стороны живого, а тем более, пленного Опарина, и ему стало жутко от мысли, что все их усилия окажутся напрасными. Он как на учебном стрельбище поймал в прицел спину труса и выстрелил, но пуля прошло мимо и беглец начал удаляться зигзагами. Перед самым лесом ефрейтор остановился и развернулся к хутору, чтобы последним взглядом распрощаться со своей прежней жизнью. Но в этот миг ему суждено было лишиться настоящего существования. Горячий свинец пронзил его грудь насквозь и опрокинул в болотную лужу, где уготовано было теперь предателю растворяться с природой.

В этот момент снова часто затакал пулемет из коляски мотоцикла и Васнецов с облегчением вытер рукавом пот со лба, затем поторопил Ивана завершать работу. Они опустили на мягкий грунт плащ-палатку с телом Саитова и начали засыпать ее землей.

- Второй день война идет, а я еще ни разу из трофейного оружия не выстрелил. – Коновалов энергичными движениями закапывал могилу и отрывисто выдыхал слова. – Надо было этого змея еще в лесу придушить, когда вы нас искали, а он втихаря каркал Нагорному налегке к своим уходить.

- Ничего, Ванек, еще настреляешься, на твой век патронов хватит.

Васнецову не хотелось сейчас вспоминать Опарина и осуждать за скрытное молчание сержанта, который в эти минуты сражается в бою, но молодого бойца стоило поддержать. В нем Ивану Васильевичу виделся крепкий стержень настоящего воина, готового самоотверженно биться за правое дело.

Над землей высился свежий холмик и стоял крест с ложным обозначением, но ему следовало еще придать неприметный вид. Теперь Васнецов с Коноваловым сгребали по кладбищу сухую землю и присыпали ею могилу, а когда она перестала отличаться от других захоронений, стремительно побежали на звук оружейной стрельбы.

Из пулемета огонь по врагу вел Генрих, под рукой у него выглядывали из коляски ручки двух автоматов и несколько обойм, а рядом на траве лежал Нагорный. Грудь сержанта была прошита пулями, но в предсмертной агонии его пальцы еще продолжали сжимать приклад и давить на спусковой механизм. В отдалении Жидков широко раскинул руки и обнимал землю, словно хотел попрощаться с ней, но это уже был его последний в жизни порыв.

Всю эту картину Васнецов охватил одним взглядом и после коротких реплик со Шпильманом занял поблизости оборону с винтовкой. Коновалов схватил сразу два автомата и выпустил длинную очередь, но старшина предупредил его беречь патроны. Вскоре, после усиления отпора обороны, движение на стороне противника замерло, и старшина собрал к себе обоих бойцов.

- Вот, что я скажу вам, ребятки. – Иван Васильевич достал из-под гимнастерки пакет с сургучными печатями. – Тот из нас, кто останется в живых последним, обязан уничтожить это секретное донесение генералу Селявину. Храню до крайности, пока есть надежда выбраться, но так просто мы далеко не уйдем: как только прекратим огонь, а боезапас уже на исходе, лавина захлестнет нас. – Он вдруг глубоко выдохнул и добавил: — Хоть я ваш командир, но сейчас приказ могу отдать только самому себе, так что берите пакет и попытайтесь его передать комдиву. Это мои последние слова.

Молодые красноармейцы молча слушали старшину и не отводили взглядов. Каждый из них невольно думал о прожитых днях войны, которые вдруг уравнялись по значимости со всей их предыдущей жизнью, и открывали для себя неведомый ранее смысл воинского братства. Васнецов продолжал держать пакет в руке и готов был отдать его бойцам, но те старались не смотреть на спасительную бумагу. С ней они могли без сомнений жить дальше, и сражаться с захватчиками, а также знали, что каждую ночь им будет сниться старшина, имевший больше оснований и опыта выполнить задание государственной важности.  Генрих хотел что-то ответить, но Иван успел его опередить и с улыбкой сказал:

- Не надо вам оставаться, Иван Васильевич. Вы должны выполнить приказ и лично, как написал майор, передать секретный документ в руки генерала. С Генрихом вам проще будет через немецкие заслоны выбраться к линии фронта, а я прикрою ваш отход.

- Ты хоть понимаешь, что сам обрекаешь себя на гибель? Или еще не настрелялся? – Старшина тоже казался спокойным и старался не думать сейчас о своей жене и детях в далеком сибирском селе. Но еще он знал, что предложение Коновалова самое разумное, потому что распоряжение командира полка он еще не выполнил.

- А что мне сделается? – Иван неожиданно усмехнулся. – Солнце на закате и скоро вечер наступит, а там по темноте я прошмыгну огородами и вас еще догоню.

- Дай Бог тебе без стрельбы тьмы дождаться. – Васнецов встал, а когда вслед за ним поднялись бойцы, обнял Коновалова. – Я молиться за тебя буду, Ваня, а ты помни об этом и живи всем смертям назло.

Затем он разделил провиант, оставил все гранаты в коляске мотоцикла и хотел собрать у погибших бойцов личные вещи, но Генрих сказал, что красноармейские книжки с немецкими документами у него в ранце.

На немецкой стороне происходила перегруппировка солдат перед решительным броском, а защитники хутора тем временем простились и двое из них ушли в сторону спасительного леса. Они еще были досягаемы противнику, когда снова начал стрелять трофейный пулемет, и сквозь его краткие остановки доносилась громкая песня Ивана. Он всегда стеснялся своего голоса и был не в ладах с собственным музыкальным слухом, но сейчас от души пел «Катюшу» и считал себя счастливым человеком.

Уже в сумрачном лесу Иван Васильевич с Генрихом остановились, потому что смолк пулемет, а когда перестали рваться гранаты, старшина отстегнул с пояса фляжку. Они молча помянули боевого товарища остатками водки, затем Васнецов достал конверт с канцелярским штемпелем и протянул его Шпильману.

- Я не знаю как нас встретят за линией фронта, но заранее хочу дать тебе дружеский совет. – Старшина внимательно посмотрел в глаза бойца. – Так вот, война только началась и неизвестно сколько еще продлится, а сражаться надо без оглядки на возможные удары судьбы там, где мы совсем не ожидаем подвоха. Русский сирота имеет национальное право сражаться с немцами, а кому-то из дотошных Ге – бешников немцу Шпильману придется доказывать обратное. В этом конверте красноармейская книжка Сергея Найденова из соседнего батальона, который подорвался на учебном заряде. Можешь взять ее себе, так как мы не знаем, что нас ждет впереди, но с этой минуты я тебе не советую упоминать вслух своего настоящего имени и фамилии.

На лице Генриха показалась виноватая улыбка, а в глазах искорками блеснула влага, но он сдержался и благодарно кивнул головой, затем покорно взял конверт. Они еще какое-то время постояли на месте, и вдруг, как по команде развернулись и пошли на восток, а вечерняя темнота поглощала силуэты людей в армейских одеждах двух враждебных друг другу государств.

 

*          *          *

- Старшина Васнецов, вы добивались личной встречи с командиром дивизии, а теперь я сам вызвал вас, чтобы вы мне разъяснили смысл донесения, адресованного вашим командиром полка генералу Селявину.

Перед полковником на столе лежал распечатанный пакет, с которым Иван Васильевич не расставался последние два месяца. Вместе с Генрихом они терпели лишения и часто рисковали жизнями, а когда в критических ситуациях уже готовы были уничтожить секретное послание, каждый раз находили последнюю возможность донести его за линию фронта.

- Пакет запечатан сургучом и мне не известно его содержание. – Васнецов стоял по стойке смирно и четко давал пояснения. – Майор Нырков приказал передать секретный документ командиру дивизии, и кроме нас с красноармейцем Найденовым никто не знает о его существовании.

- Секретный? – Полковник удивленно поднял брови, но тут же хмыкнул в нос и качнул головой. – А на словах майор просил что-либо передать?

- Так точно, приказал уничтожить пакет при первой же опасности.

- Даже так. – Комдив посмотрел в глаза старшине и вдруг произнес: — А вы хотели бы узнать содержание записки, из-за которой подвергались смертельному риску?

Васнецов молчал, но в его взгляде полковник заметил интерес и неожиданно приказал красноармейцу охраны покинуть землянку, а когда за ним закрылась дверь, начал читать донесение вслух:

- «Уважаемый Виктор Иванович, посылаю вам с оказией венецианское зеркало из барской усадьбы, которое глянулось вам во время последней инспекции нашего полка. Трельяж состоит из отдельных фрагментов красного дерева, и я очень надеюсь, что он удачно впишется в обстановку вашей  новой квартиры, а также понравится Антонине Васильевне. С армейским приветом майор Нырков. 21 июня 1941 года».

Старшина продолжал стоять неподвижно, а перед его глазами вдруг ожили лица бойцов, павших в бою ради спасения «стратегического» груза. Они могли бы жить и сражаться с врагом, но в первые же дни войны честно исполнили священный долг, потому что беспрекословно верили приказам своего командира. Невольно Иван Васильевич почувствовал вину перед товарищами, но слова комдива вернули его к действительности.

- После выхода с оккупированной территории вы сейчас проходите проверку, но я надеюсь, в особом отделе к вам не возникнут претензии, тем более добытые вами сведения и трофеи сами говорят о себе. Буду рад видеть вас, старшина, в строю на прежней должности. У вас есть ко мне вопросы?

- Так точно. – Васнецов старался внешне не проявить  душевных переживаний. – Товарищ полковник, разрешите узнать о месте дислокации нашей дивизии.

- К сожалению, в первые дни войны она была окружена, а дальнейшая судьба ее бойцов и командиров мне не известна. Кстати, напишите на мое имя подробный отчет о ваших действиях в тылу врага, чтобы родные погибших товарищей могли честно смотреть людям в глаза. Майор госбезопасности мне доложил о гибели в вашей команде пяти человек, а вы предоставили документы только троих.

- Остальные прикрывали наш отход. – В эти минуты Иван Васильевич тоже подумал о невинных родственниках Опарина и не решился отметить их клеймом предателя. – Красноармеец Иван Коновалов погиб смертью героя, а факт гибели ефрейтора мне остался не известен.

Васнецов зашел в помещение, где фильтрационная служба содержала военнослужащих, перешедших линию фронта со стороны противника. Он прошел к нарам Шпильмана, и в ответ на его вопросительный взгляд бодрым голосом сказал:

- Все будет хорошо. Сам комдив решил во всем разобраться, а также обещал содействовать нашему возвращению в строй.

Старшина начал располагаться на своих нарах и тихим голосом, чтобы его не могли услышать соседи, рассудительно прошептал:

- Генрих, я уже не твой начальник и ты не обязан меня беспрекословно слушаться, но все же вспомни мой дружеский совет, когда мы поминали в лесу Ивана. Теперь настало время избавиться от твоих прежних документов

- Вы для меня навсегда останетесь командиром. – Боец говорил уверенно, но затем виновато посмотрел на старшего товарища. – А ваш совет я хорошо помню, и сдал для проверки красноармейскую книжку Найденова, хотя так просто отречься от корней своего отца я пока не могу. Но вы не беспокойтесь, мои прежние документы никто не найдет.

- Ну что же, решай сам, и помни, что мы не зря страдали на дорогах войны.

- А как же пакет и наш груз, ведь он остался в глубоком тылу врага?

- На этот счет не беспокойся. Мы выполнили свое задание: донесение государственной важности попало в надежные руки. А до груза теперь надо еще дойти. – Иван Васильевич задумался и тише добавил: – Обязательно нужно дойти, чтобы на могиле Шавката достойный памятник всем нашим боевым товарищам поставить.

 

г. Севастополь.            .

 

Другие публикации автора:
Автор: Администратор

Оставить свой комментарий