ЧАРДАШ МОНТИ

…Того Севастополя больше нет… В ту  бухту уже не войти в предрассветной дымке мимо белоснежного Константиновского равелина, и к тому вокзалу не проехать сквозь шесть легендарных туннелей…

Остается лишь вспомнить, как горланили над бухтой по утрам флотские рожки и на сотни флагштоков взлетали флаги и вымпела могучей державы, как пахло соляром на солнечной площади Балаклавы, и как шелестели на ее набережной тополя, которых тоже больше нет…

А когда остывающим колоколом громкого боя, всплывала над Минной стенкой  луна, сходили на берег с эсминцев и крейсеров офицеры и шли по проспекту Нахимова в самый «военно-морской» и самый «офицерский» ресторан  под неоновой вывеской «Севастополь»…

В его вестибюле до сих пор обитает призрак швейцара Митрофаныча – в адмиральской фуражке и черном мундире с широченными золотыми лампасами на штанах…  Говорят, Митрофаныч по молодости «сидел», я  сам видел перстни, вытатуированные на его прокуренных пальцах. Но как лихо он отдавал на входе честь! Как угодливо помогал «за рубль» подвыпившим офицерам надевать шинели и плащи! А мог за три рубля врубить по вестибюлю строевым шагом, мог подсказать, какие девочки на какие приключения рассчитывают, мог организовать лишний столик, если ресторан переполнен.

А еще Митрофаныч мог в разгар веселья войти в зал и, сложив рупором ладони, провозгласить: «Господа! Минуту назад к нам выехал помощник коменданта гарнизона с дежурным взводом!..»

Это означало, что офицерам  младше капитана 3-го ранга из «Севастополя» надо срочно уходить… В особых случаях, за червонец, Митрофаныч  мог организовать эвакуацию через служебный вход. До сих пор неведомо, кто снабжал старика комендантскими тайнами…

Всем был хорош «тот» Севастополь, но особым шиком у офицеров было ездить гулять в Ялту. Мой друг Владик, капризуля и аристократ по натуре, был в ту пору капитаном второго ранга и старшим помощником командира большого противолодочного корабля. У Владика была шикарная по тем временам машина – новенькая бежевая «шестерка», на которой майским вечером мы отправились в замечательный южный город и ошвартовались в том самом ресторане, где снимали фильм «Асса» и мальчик Бананан пел нетленный хит про ВВС…

На этот раз вместо Бананана  эстрадой  владела  молодая особа с исполинским бюстом. От ее голоса колыхались тяжелые портьеры, а когда певица умолкала, тщедушный конферансье, выкатив рачьи глазенки, с несвойственным  пафосом верещал: «Несравненная Анжелика Стволо-о-ва-а-а-а-а-а!..»

И зал взрывался овациями.

В суматохе я проглядел, когда мой товарищ успел  заказать  букет роз, однако вручать его в зале не стал: в антракте, хитро подмигнув, сунул вышибале червонец, проник «за кулисы», вернулся оттуда сияющим и победно сообщил: «Сегодня ночью, Вавочка, мы будем кутить с певичкой!..»

Анжелика Стволова на сцене больше не появлялась. Во втором отделении на эстраде царил скрипач. Это был мужчина неопределенного возраста и очень маленького роста. По его огромным, на высокой платформе башмакам было заметно, что артист очень тяготится  физическим недостатком. Удлинив себя столь  пошлым образом на 5-7 сантиметров, скрипач выглядел еще нелепее… Боже мой! Зачем?! Он играл как Бог, и я был убежден, что никто в этот миг  не  видел в нем «недомерка». Звучал  «Чардаш» Монти… Маленький Маэстро в  башмаках на платформе властвовал над ресторанными душами, и когда затих последний скрипичный аккорд, конферансье, выпучив зенки, заорал: «Наш неповторимый Пьер-р!…», случилось ужасное.

Расставив руки со скрипкой и смычком, как птица для полета, Маэстро  вспорхнул навстречу аплодисментам, но при этом не рассчитал, вылетел из своих огромных ботинок и плюхнулся на сцену. Тут же пьяной публике открылся и его малый рост, и то, что ботинки были туго набиты скомканной газетной бумагой…  Скрипач заплакал, и под хохот обожравшегося зала, поддерживаемый конферансье, покинул  эстраду…

О  нем тут же забыли. Из динамиков хлынули шлягеры, вернувшийся конферансье, объявил, что до закрытия  заведения остается час, и народ принялся торопливо  допивать, доедать, кадрить… Рестораны моей юности органично совмещали качества столовых, борделей и варьете «в одном флаконе».

****

Она сказала, что примет наше предложение только в том случае, если с нами будет Пьер. Я не возражал, а вот Владик  капризно выразил неудовольствие. Тут вспылила уже Анжелика  и заявила будущему командиру крейсера, что иначе не видать ему ни глубин  декольте, ни певичьего лона…  В общем, Владик сдался…

И хорошо, а иначе бы я так и не узнал, что скрипки делают из клена и ели, и в сочетании этих двух пород дерева, качества лака и степени пропитки заключается магия звучания инструмента. И никто сегодня не в силах разгадать скрипичные тайны Страдивари и Гварнери…

В тенистом дворике звучали  в ночи под платанами сонеты Изаи и каприсы  Паганини. Карлик  Пьер был велик! А мне стало стыдно: вспомнилось детство и наш дворовой мальчишеский бунт против занятий в музыкальной школе. Вспомнился здоровяк Пашка, заявивший: «Все, кто ходят в музыкалку – пидарасы, и мы их будем бить!..» Первого побили Чипорушку – пухленького коротышку в дурацких выпуклых очках. Пашка разбил Чипорушке нос и забросил его скрипку в чехле за высокий соседский забор. А потом собирался побить нас с Генкой, за то, что мы умывали Чипорушку снегом и лазали в чужой сад доставать  скрипку… Говорят, шестилетний Эйнштейн был талантливым скрипачом… Может быть Пашка, расквасив Чипорушке нос, убил в нем и музыканта, и ученого одновременно?  Пухленький коротышка в дурацких очках так и просидел до пенсии младшим научным сотрудником в  одном из минских КБ…

Пашка стал военным вертолетчиком, и его сбили в Афгане.

…В шестом часу утра сухой лист платана шлепнулся на стол, среди опустевших стаканов. Мы услышали этот звук потому, что Маэстро опустил смычок, и в ялтинском дворике стало тихо…

****

Через неделю вечером мы везли Анжелику и Пьера к себе в гости. Везли тайком, потому что Севастополь был закрытым городом. Неподалеку от КПП мы упаковали скрипача и певицу в багажник «Жигулей»

- Анжелика! Анжелика! Вы живы? – взволнованно вопрошал я, открывая багажник за первым же поворотом.

- Живы Вовка! – отвечала Анжелика Стволова, — Помоги нам выбраться… Сама не могу — «стволы» мешают!..

В ту ночь она нам пела в кают-компании боевого корабля, а маэстро играл на скрипке бессмертные каприсы, сонеты и даже «Чардаш Монти»… И еще наши гости глядели в дальномер на бухту и спящий город.

- Теперь я знаю, кто нас защитит, случись война! – воскликнула Анжелика, — Меня восхищает и мощь вашего корабля, и вы, Влад!

- Сударыня, — ответил Владик, — У этой мощи есть единственное предназначение. В случае мировой войны корабль должен успеть выйти  за боновый створ и дать один единственный ракетный залп.  Прошли времена Цусимы и Моонзунда! Сейчас любой корабль отслеживается противником из космоса, даже в это мгновение, сударыня!  Смысл моей службы в том, чтобы успеть дать залп, а потом корабль  неизбежно сгорит от ответного удара… Вместе с экипажем… Вы когда-нибудь видели, как горят сплавы из стали, магния и титана?

Похоже, сударыня впечатлилась.

В ту ночь на борту большого противолодочного корабля ресторанная певица раскрыла «стволы» и объятия  старшему помощнику командира, а мы с Маэстро в пустой каюте грустно пили «шило» на брудершафт. И вот тогда-то, поддатый маленький скрипач признался, что любит Анжелику долгой безнадежной и безответной любовью.

Спустя много лет,  я впервые услышал  знаменитую песню «Belle» из мюзикла «Нотр-Дам де Пари» и тут же представил, как мы исполняем этот хит втроем: Пьер, Владик и я…

****

…В девяностые годы она  внезапно сорвалась в Москву. Не уехала, а именно сорвалась, как голодная озябшая птица, почуяв спасение и кров за окрашенным в зловещий багрянец горизонтом… Она не стала «звездой» эстрады, но  хочется верить, что  не сгинула, а поет вечерами на кухне состоятельному супругу где-нибудь на Рублевке…  В одну из последних встреч она мне так и сказала: «Надо, Вовочка, срочно стволы пристраивать, пока не завяли… Но вы с Владиком парни семейные, а Пьер…»

- А Пьер? – переспросил я Анжелику с надеждой…

Она допила шампанское и буднично, как бухгалтер, подытожила:

- Пьера мне жаль…

Маэстро узнал об ее отъезде в ресторане, спокойно отыграл  репертуар, раскланялся со зрителями, выпил рюмку с администратором, а потом пошел домой и  выстрелил себе в рот из большого хромированного револьвера…  Какая теперь разница, откуда взялся в семье скрипача трепетно передаваемый по наследству  «Смит и Вессон»?!

Владик, поняв, что на флоте больше не нужны командиры, способные  по первому приказу  выйти в море, «дать залп и сгореть», уехал из Крыма в Россию и снова нашел себя… Тогда же на дверях ресторана «Севастополь» появилась надпись: «Лица в купальниках, спортивных костюмах и военной форме не обслуживаются!»

А я продолжал служить, но теперь понимаю, что вся моя жизнь в Севастополе «эпохи культуризма» была лишь затянувшейся на десятилетие попыткой выпрыгнуть из нелепых ботинок, набитых газетной бумагой…

Флотский город отчаянно пытался выживать, в прыщах ларьков и карбункулах стихийных рынков… Очередной «нарыв» возник на улице генерала Хрюкина. «Хрюкинский рынок» севастопольцы любовно  величали «хрюшкой»… «Хрюшка» кормила нас дешевыми харчами, давала работу сотням обездоленных людей, и плыл над ней вперемешку с зимним дождем «гимном лихих девяностых» голос певицы Тани Булановой: «Пла-а-а-чу-у-у-у!..»

На «хрюшке», в облупленном ларьке, торговала  портвейном тоненькая, изящная скрипачка. Мы познакомились, и вечерами, когда в городе отключали свет, я пробирался к ней с бутербродами и кофе, чтобы хоть как-то ее поддержать, подкормить… В темном ларьке она жаловалась, что хозяин грозится ее уволить за низкие продажи, за то, что она совсем не способна торговать… В самом деле, как быть, если рядом громоздились десятки ларьков, торгующих той же жвачкой, сигаретами и тем же пойлом? В тот вечер я ей помог, вернее мы вдвоем, в кромешной тьме ларька, изобрели при свете парафинового огарка рекламный слоган для местного портвейна «Славянский», прозванного в народе «СЛАВИКОМ».  

«СЛАВИК» для Васика, Петика, Толика и других ценителей этого напитка!..» — написали мы фломастером на обрывке картонной коробки. И уже через несколько минут Васики, Петики, Толики потянулись за «Славиком» к подсвеченному окошку именно «нашего» ларька!

В такой же штормовой вечер, закончив торговлю, она пришла ко мне в гости со скрипкой. По улицам и дворам обесточенного города гулял, вперемешку с дождем, ветер. Прижимаясь ко мне, она говорила о том, что ничего от меня не ждет,  потому что моя  жена хоть и уехала в Петербург, но остается женой, а она мне просто благодарна, ведь иначе она бы  не выжила в этом городе и в этом ларьке со своим консерваторским образованием…

Теперь она играет в национальном симфоническом оркестре в Лиссабоне, и пишет мне письма, а  я помню ее в той самой ночи, хрупкую, юную, одетую лишь в волосы, распущенные по плечам, со скрипкой, которую подарила ей покойная мама…

Если бы  вдруг мне предоставили шанс  что-то  изменить в своем прошлом, я бы пошел в музыкальную школу. Неважно, по какому классу,  только бы  от  ведомого рукой смычка, дыхания  в мундштук или прикосновения  к  черно-белой клавиатуре рождалась  музыка…    А после уроков мы будем возвращаться по темной улице домой с пухленьким очкастым Чипорушкой. Вдвоем нам не страшен будет наш детский враг Пашка…

****

Мужская память патологически избирательна. Вальяжный господин по имени Владик  традиционно приезжает ко мне  весной выпить абсента, погрустить «по тому Севастополю»,  вспомнить эсминцы и крейсера, офицерский кабак, швейцара Митрофаныча…и, конечно же, женщин – хороших и разных…

- Понимаешь, Вавочка, — говорит  несбывшийся адмирал, — разглядывая сквозь изумрудное зелье очертания царскосельского бульвара за окном, -  Я до мельчайших подробностей помню штурманские расчеты, нормы боекомплекта, варианты ракетных траекторий… Мне кажется, я даже знаю, сколько тараканов и крыс обитало у меня на корабле. Но когда я начинаю вспоминать женщин…

Ах, Вава, Вава!.. От одной остался в памяти только шлейф   духов, от другой – родинка с деликатнейшими  координатами  или вздох, подобный агонии,  в абсолютной темноте… Вот, например, Анжелика… Я давно позабыл,  что она пела и как…  Но эти «стволы» в декольте!..  Так способен  перекатываться  только девятый вал на полотнах Айвазовского!..  И те чувства, которые испытываешь, взлетая на гребень, перед тем, как низвергнуться в ад!..  Величайшая ирония создателя заключается в том, что способны сотворить с мужчиной обыкновенные молочные железы!..

Но даже это, Вавочка, ничто по сравнении с тем, что  во мне с тех пор постоянно звучит скрипка…  Плесни-ка еще абсента и я тебе скажу… Я думаю о том, что  маленький скрипач хотел дарить женщине Вечную Музыку, а женщина  пожалела отдать взамен свою тленную плоть… Знаешь, почему она не стала великой Певицей? Потому что Маэстро был в ее глазах только карликом!..

А, знаешь ли, Вавочка, что перед тобой сейчас сидит обыкновенный рядовой обыватель! Три дня назад меня сняли с должности, вернее пока не сняли, а уведомили, что губернатор скоро уйдет, и  следом уйдет   команда…

В тот вечер я немножко выпил, а потому пошел домой пешком. Я шел  и думал о том, как скажу жене, что мы больше не элита… И вдруг, в подземном переходе (пять лет я не спускался в подземные переходы!),   я сначала услышал скрипку, а потом я увидел самого скрипача. Это был старик маленького роста в красном кашне поверх драпового пальто, с торчащими из-под шляпы седыми космами…

Старик играл, и его музыка была достойна любой филармонии мира!

Дождавшись, пока скрипач закончит, я обратился к нему:  — Сударь! Не будете ли вы так любезны, исполнить для меня чардаш? Мне так хочется услышать именно сейчас Чардаш Монти!..

- Но у меня нет сдачи, господин вице-губернатор…                — пробормотал музыкант, косясь на тысячную купюру, — Уверяю вас, даже сто рублей за чардаш, это  слишком много…

Я положил зеленый «косарь» в облупленный скрипичный футляр… Растроганный волшебник  взмахнул смычком  и первым же аккордом унес меня из бетонного тоннеля в  наши лучшие годы… А когда я увидел, что по его небритым щекам  текут слезы, я понял, что  тоже  заплачу… И я заплакал, и чтобы скрыть от старика слезы, поднял ворот пальто, повернулся к нему спиной и пошел прочь, подгоняемый  звучащей мелодией…

 

 

 

 

 

 

 

Об авторе: Владимир Гуд:
Прозаик, поэт, фотохудожник, журналист. Фамилия на языках западных славян означает «музыкант». Окончил морской факультет Военно-медицинской академии (Санкт-Петербург), подполковник медицинской службы. Служил на флоте, был командирован в Афганистан, Африку, на Кавказ. Работает в газете «Моя Семья». Живёт между Петербургом и Севастополем.
Другие публикации автора:
Автор: Владимир Гуд

Один отклик

  1. Хорошо написано, очень правдиво!!!

Оставить свой комментарий