Короткая история из жизни старого миноносца.Рассказ. Окончание

Кликните, чтобы просмотреть в полный размер                                                                              *   *   *                     В боевой рубке эсминца  комбриг капитан 2 ранга  Замула собрал  штаб и поставил задачу.    У всех  выдернутых из теплых коек офицеров, вид был сонный,  и мозги их едва переваривали  сказанное.  Однако всем вскоре  стало понятно, что с комбригом  в море  уходит на эсминце пять флагманских специалистов.   Вот тут до Луки  дошло, что он – начальник походного штаба, и надо  идти в море с поисковыми задачами.  А это  не   ракетные стрельбы выполнять ударным комплексом крейсеров, что тоже не просто, но  привычно.  Тут же на него навалились заботы по организации  выхода, связи и прочим  многочисленным вопросам, которых всегда много в последние минуты, сколько бы к нему не готовились.

С комбригом в море уходили:  флагсвязист  Ким,  флаг РТС*   Болтунский,  помощник флагмеха    Молокоедов  и  начальник поста  управления   авиации, «пятнадцатилетний капитан»  Комар, прозванный так, за неподражаемый  «карьеризм» и  безропотное хождение в погонах капитана долгие годы.               Большая часть штаба осталась на берегу, продолжать  громить «противника» на картах.

… Выходящий  «Веский» провожали  уже заснеженные сопки, гололед на дорогах и серая  мгла, окутавшая тающий за  кормой   остров Аскольд.  Наступившая ранняя зима посылала свой  холодный прощальный привет вахте на верхних постах и мостике корабля. Эсминец  уходил из базы  курсом  на юг, прорезая широтные   параллели, оставляя за кормой, таявший в неопределенности, родной берег.                      Ближе к вечеру серая пелена непогоды  накрыла   корабль и он, как  в саване,  тихо скользил  в безвоздушном пространстве, навстречу неясной судьбе.  На мостике,  в кресле на правом борту  грустил  командир корабля   капитан — лейтенант   Самопалов, оставивший молодую жену в поселке, наполненном соблазнами  молодости и  табунами холостых  козлов,    с радостью желающими  пощипать  чужую траву без присмотра пастухов. В левом кресле   тихо напевал привычную мелодию  « ходили мы походами в далекие края», комбриг Замула, радостно осознающий  побег из своей шумной семьи, от семейных обязанностей многодетного  отца.  В состоянии удовлетворения от выполненной задачи срочного выхода, офицеры походного    штаба  устало  вплетались в повседневность бытия похода, в сутолоке первых  часов плавания,  контролируя  подотчетные им вопросы  на корабле и  обживая   свободные  каюты. Командный пункт штаба  разместился  по левому борту в боевой рубке.

Ближе к вечеру  море вокруг  оказалось  залито огнями сотен  японских и корейских  рыбацких судов. На рампах, выдвинутых за кормой, пылали тысячами ватт огни  ламп. На свет,  мотыльками  океана  плыли на заклание  мириады  кальмаров.  Казалось, что все Японское море плывет в  этом нереальном  мире, залитом  волшебным  светом.  В этом  театре  странной игры света и тьмы, тихо и незаметно шел затемненный  и безмолвный, как тень отца Гамлета, похожий на  привидение, миноносец.

Примечание* – РТС (абрвр.) – радиотехнические средства.

 

… Старина  « Веский» привычно  вслушивался в себя, работу своих механизмов, мысли своих обитателей. Братцы винты  дружно  бурлили воду  под кормой, толкая корабль вперед.  Тетушка Бульба в состоянии  готовности  прослушивала   неясные  шумы в глубине моря.  Дядька Форштевень и  дядька  Киль,  натужно кряхтя, привычно  несли на себе   встречные нагрузки  сопротивления  толщи вод.  Глаза навигационных станций  внимательно   следили за поверхностью.  Корабль  в   ожидании  новых впечатлений и  событий,  мелко дрожа  корпусом,  двигался на юг.

Никто из населяющих его  моряков и офицеров  не догадывался о том, что он  знал и хорошо  чувствовал жизнь, текущую  в его отсеках, кубриках и каютах.  Он  внимательно следил за этой жизнью, за судьбами людей, населяющих  его внутреннее пространство.  За долгие годы своей непростой жизни на воде, он  встретил, узнал,   поставил на ноги, и уже проводил  домой тысячи людей.  Молодых матросов,  поступивших на борт «с гражданки» или после учебных отрядов и школ, напуганных и напряженных, в ожидании неясного  будущего.  Молодых офицеров- романтиков после училищ, и  послуживших уже достаточно офицеров — старых  циников и  пофигистов. Всяких — разных, но объединенных одной общей любовью к морю. Другие просто не задерживались  надолго, исчезая с борта навсегда.  Остальные, ломая себя через  хребет суровой флотской жизни, меняли свои привычки, выковывая характер, выстаивали и врастали  в него надолго.  Вот и сейчас  он слушал мысли своих обитателей  в каютах, кубриках, на боевых постах и командных пунктах…

… Лука  в боевой рубке сидел над   графиком дежурства  и  мучился  вопросом: ставить  ли  связиста в  него  или нет.   Почему-то Лука вдруг вспомнил, как за несколько дней до выхода, почти в таком же походном  составе,  офицеры  штаба собрались на день рождения  капитана Комара.  Как всегда много пили, пели и курили, объединенные  в порыве любви  друг к  другу, общей флотской судьбой.  В разгар   веселья,  Лука с Сашей  ушли домой, а  одинокие  флажки* продолжили гуляние далее.

В итоге, с утра на службе не оказалось связиста –  Кости  Кима. На утреннем докладе оперативного, по  невнятному шепоту Комара  на ухо Луке, тот понял, что связист  оказался в комендатуре, за разговорчивость с комендантом гарнизона майором  Драгунским  в ночную пору, по дороге с праздника  домой.  Времени на  вызволение Кима из плена было мало. Через час должна была  начаться передача  данных  по задержанным из комендатуры  в соединения.  Значит,  участь связиста будет предрешенной: ни звания  «кап три», выходящего через два месяца, ни движения по крутой лестнице службы наверх, ни других благ  для  положительно характеризующегося офицера  он уже не увидит.   Комар посадил в коляску своего мотоцикла Луку, как самого представительного по внешнему виду  из всех флажков штаба, и повез  в комендатуру на вызволение  связиста.

Они въехали во двор  комендатуры, наполнив его трескотней  мотоцикла.   Лука смутно помнил  это старое, приземистое здание из красного кирпича, времен  победных предвоенных  пятилеток, в котором и ему в лейтенантские годы приходилось  коротать  ночь.  Комар остался в седле своего мустанга, а Лука вздохнул полной грудью и вошел  в помещение.   Примечание – флажки * (флот.) – сокращенное  от « флагманские  специалисты».

Его встретил дежурный  и провел к помощнику  коменданта, старшему лейтенанту.  Лука  представился начальником штаба бригады ракетных кораблей и  озабоченно  устало попросил доложить о  задержанном   ночью связисте.

– Так, вот он! – листая  книгу задержанных  нарушителей, сосредоточился «старлей», –  сидит в камере № 1. – Хулиганил ночью на улице, приставал к прохожим.  Хорошо, комендант его встретил, не ровен час,  еще под  раздачу на губу попал бы. А так  спокойно ночь провел в тепле, – издевался  дежурный.

– Вы, давайте, его того –  отпускайте. Корабль под парами. Срочно в море выходит, – напускал тумана Лука.

- Так  забирайте его, коль Вы сами к нам приехали, да  в море выходить, – благодушествовал старлей, не замечая подвоха.   Дверь камеры открыли. На  деревянном помосте Лука увидел Кима, сонно  взиравшего на него сквозь  щели амбразуры  опухшей физиономии.

– Что же Вы, товарищ Ким, дисциплину хулиганите в ночном поселке, – едва сдерживаясь, начал воспитание  Лука.

–  В то время  как весь советский народ  стоит  на трудовой и боевой вахте, Вы позволяете себе всякое  разное, – продолжал он. – Немедленно  собирайтесь, товарищ капитан- лейтенант, коль  за Вами лично НШ соединения приехал. Корабль,   комбриг, НачПо – все ждут Вас  с большим интересом. Там  и будет Вам счастья  полная торба. Будет Вам   и белка, будет и свисток, – подсказывал он  связисту линию поведения.

– Какая «белка»? – встрепенулся замкоменданта.  Не надо нам «белок», у нас итак   работы хватает с  алкашами.  Лука его выпад оставил без внимания, подгоняя  Кима  на выход. Тот  соорентировался  быстро  и начал собираться, попутно клянясь в любви к  Дисциплинарному Уставу  и  Советской  Родине  с караульной службой.   Дежурный уточнил для порядка  его  фамилию и аккуратно записал  в журнале  данные реального  начальника штаба, продиктованные Лукой. Потом  помявшись, задал вопрос:  « Так я не буду направлять в ваш адрес  информацию по задержанному,  коль вы сами за ним приехали?».  Лука, параллельно распиная Кима, на секунду остановился и,   великодушно бросив, – «конечно, не надо», – продолжил  бранить связиста. Дежурный облегченно  вздохнул,  переложив задачу извещения на Луку.  Цели похода были  выполнены. Уже через  полчаса вся группа прибыла  мотоциклетным способом  на пирс, и в рабочей комнате воцарилось  чувство редкого единения  флажков, как после выполнения трудной и успешной задачи в море.  После этого Ким  еще долго  не отходил от Луки, выказывая ему знаки своей признательности.

Прошли дни, но об этом случае никто, кроме посвященных в  подробности операции, ничего так и не узнал…

…  « Ставить не буду. Он и так круглые сутки  занят  связью», – решил Лука.

Саша не выходила из головы и  мысли о ней занимали  все время. Его мучила неопределенность ближайшего будущего. Когда  он сможет вернуться  домой?  А что будет с Сашей, если они останутся в море надолго? Ведь определено знать, что их ждет,   не мог никто! Это выводило его из себя и  не давало сосредоточиться на других более понятных и  близких делах службы.

*   *   *

…  Корабль вслушивался всю ночь в неясное бормотание уставших моряков в койках, в  мысли стоявших на вахтах и готовности, и опять убеждался в том, что все они  год от года не меняются и, невзирая на браваду и заносчивость молодости, хотят одного больше всего на свете: вернуться домой целыми и здоровыми.  «От древних финикиян  и греков до наших дней  моряки не меняются в своих помыслах и желаниях», – подумал  старый корабль, задумчиво скользя по  морской глади ночного  моря, — «остается  для  всех одно, главное  – тепло дома  и родного очага».

Прошла ночь.  Утро повисло над морем непроницаемой пеленой дождя.  На верхних постах мокли сигнальщики.   Боевой расчет  дежурного   четырехствольного  автомата, сжавшись под стальными касками  мокрыми птицами, привычно  мерз  в настороженной  дреме ожидания. Холодный дождь стекал по настройкам, попадал на палубу, смывая  с корабля   приморскую пыль, а с ней и последние   предпоходные  волнения и сомнения.   Ближе к обеду   над миноносцем  пронесся, натужно  гремя 3 -мя винтами,  самолет – разведчик  « Орион», базовой патрульной авиации США, с аэродромов Японии.  Четвертый винт, традиционно  вяло  вращался под набегающим   воздушным  потоком, на  «стопе».   Облетев корабль и определив его курс и скорость, « Орион» исчез за горизонтом.

С появлением  самолета  у  начальника походного штаба возникла  мысль проверить фактическую готовность дежурной  артустановки к открытию огня.  Лука  поворчал  на себя, но  мысль начальника походного штаба  пришлось  реализовывать на практике. Через короткое время  появился  «План  контрольного  корабельного учения с выполнением  артиллерийской стрельбы  дежурным автоматом».  Веселый комбриг на левом крыле мостика   похвалил Луку за расторопность, утвердил  План   учения  и направил к командиру … на правый борт мостика, для доведения  и исполнения…   Тот   отрешенно   долго  рассматривал  документ, пребывая в  неопределенности  на волне высоких дум, и только после настойчивого посыла вернуться на  палубу,  определил, что от него требуется.

По команде   с ходового мостика, дежурная артустановка   открыла огонь по  сигнальной ракете. Та,  задумчиво шипя и оставляя дымный след  в небе, упала  в  размытый горизонт.   Успешная стрельба сквозь пелену    дождя  с выполнением норматива готовности,  пробудила  солнце,  и повысили градус настроения у  всех. На этой волне, командир   Самопалов  провел корабельное учение  по атаке подводной лодки  с выполнением  стрельбы из реактивного бомбомета.  Носовая  реактивная установка изрыгнула  огнем реактивную бомбу  и та,  пролетев  несколько  километров,  плюхнулась в воду по курсу корабля, оставляя на воде  круги.  Чуть позже  по корпусу корабля  хлестанул удар подводного взрыва.

Экипаж корабля,  смывая  вместе с дождем  прошлую осеннюю  оторопь,  оживал,  ускоряясь  с течением времени на юг.  На этой волне ожидания чего- то нового  над кораблем,  ближе к вечеру,  снова пролетел  « Орион», проверяя  его местоположение,  а несколько позже, появился сторожевой корабль слежения   ВМС Южной Кореи и лег  на параллельный курс  в удалении  нескольких кабельтов, по правому борту.  День плавания скатился за  горизонт. Пришла ночь.   Она  прошла в ритме уже привычного и  установившегося   корабельного порядка  смены вахт и готовностей.   На КП походного штаба  дежурство несли в очередь все, кроме комбрига. Тот  делил сутки  на мостике с командиром корабля.

… Флаг РТС  Болтунский   воспитывал моряков ночной вахты БИПа:  «Спать на вахте,– плохой пример для сослуживцев. Да и себе не в корысть»,- убеждал он  планшетистов. Мерное журчание механизмов  планшета  и свечение   индикаторов  в боевом  информационном посту  влияли на подсознание моряков,  готовых спать в любом положении.     Матовая поверхность  планшета отражала   высокий лоб и устремленный в прошлое  взгляд флагманского офицера  и подчеркивала убедительность    его  речи: « Вот вам пример того, к чему может привести  эта  человеческая слабость!  Однажды, в  далекое время от нашего счастливого настоящего, в эпоху проклятого  царизма, в покоях Зимнего дворца стоял на часах  молодой офицер лейб-гвардии. – Болтунский   отвлекся на минуту на индикатор станции  и продолжил. У него был трудный день: затянувшееся прощание  с  тихой белошвейкой  в Апраксином дворе и  дурные  хлопоты  в полку.  Там и  подготовка к  караулу  подошла неспешно.  Его  проверили старшие товарищи и командир – все  дружно  заключили, что, «братец не подведет и так тому и быть!».  Ночью, когда  темные анфилады   дворца наполнились призраками,  слабым светом свечей и  запахом   сырых  поленьев, жарко стреляющих в печах, а  все шорохи и звуки в ночи  превратились  в  мучительное   ожидание  опасности,  молодой офицер заступил на пост. Настороже,   во  враждебном  полумраке, он провел первый час. Наступил второй и незаметно для себя, в  неимоверном напряжении  душевных сил,  он полуприсел на  стенной выступ. Потяжелевший  палаш  его опустился  и  неловко  уткнулся  в угол стены. Кивер сполз на уставшее чело, и сон  охватил молодого человека.  Внезапно он проснулся, от того, что почувствовал рядом с собой  тихое  дыхание кого-то.  Он вскочил, и к своему ужасу увидел рядом стоящего императора Николая  I .  Тот ни слова не говоря, развернулся  и растворился в темноте комнат.   От ужаса сознания  неисполненного долга сердце молодого человека не выдержало и остановилось. Он умер  от стыда», – завершил свой сказ  Болтунский. Потом  додумав, в наступившей тишине, добавил: «Хотя вам это не грозит, ваши сердца выдержат всякое, – резюмировал он. – Этот офицер в память и назидание потомкам был погребен   на кладбище Александро-Невской лавры, чтобы его пример был  поучителен для нового поколения  служивых людей. Ведь не все хотят делать вывод из ошибок других, мы норовим делать выводы из своих собственных, и потому набиваем шишки  и синяки буквально на каждом  шагу, но зато своем личном», – заключил   он удовлетворено.  На таком высоком уровне   Болтунский влиял на  интеллигентов  корабля, матросов  радиотехнической  службы.  Если  разговоры  на вахте Болтунского  имели высоко воспитательный характер, то в часы, когда на  вахте стоял  Комар, его разговоры вращались вокруг одного, но очень интересующего  всех вопроса – взаимоотношений полов.

Комар был  во всех вопросах медлительным и неторопливым человеком. Кроме – одного отношения к женщинам. В округе поселка его знали и иногда  очень близко,  многие дамы  в диапазоне от  18 до 50 лет. Невзирая  на возраст и внешние данные прекрасной половины, за период своего золотого периода   холостякования, он всегда и со всеми был неизменно галантен и  внимателен.  Отсюда один шаг до особых отношений близости  он совершал, оставаясь в иллюзии  полного и безоговорочного  потрясения прекрасными прелестями всех дам без исключения.  Так вертя и  провоцируя всех и долго, в  этом скопище одиноких и разбитых  сердец, он однажды   попался на другой не менее коварный и изысканный крючок, в результате  на котором повис, подсеченный за  губу – дуру, раскатанную в предвкушении удовольствия.

Эта «донжуниада» завершилась тем, что его опутала и повела  в ЗАГС одна из   барышень, старше  всего на каких-то  15 лет. Тоесть  в описываемый период, она уже была в  очень критическом возрасте, что не мешало ей  вовремя подарить ему девочку и  воспитывать ее всем на радость.  Это не остановило Комара. Он продолжал  бурить  все слои  прекрасной половины  поселка во всех ему знакомых и доступных  вариантах.              Для того у него и  домик  был на берегу моря, в котором он  проводил время в кругу своих знакомых  в перерывах между  боями, заранее позаботившись  о прикрытии своего отсутствия дома. То он уходил в море, то в командировку на аэродром  для повышения  летного уровня и  наведенческого  мастерства. При этом он искренне любил дочку и  обоснованно боялся своей  жены.  Его не тяготила служба  в штабе без особой перспективы и роста в звании. Капитанские погоны  уже более 10 – ти  лет украшающие его плечи, казалось, вросли в него и он не замечал   всей странности  и двусмысленности   их древности. Он жил другим, и это другое давало ему все, что ему было надо.

Теперь он в кругу моряков  рассуждал о жизни, воодушевляясь от  пристального внимания к себе, такого редкого на корабле.

– Вот  подходите  вы к ней, –  продолжался  инструктаж молодежи,   а она ноль внимания. Ну,   вы галантно,  как   Попандопуло. « Свадьбу  в Малиновке » видели? Вот  тот  же: галифе, как парус, грудь, как  какую? Свою –  колесом и вперед.  Внимание все на себе, как   цель в перекрестии пулемета, и в атаку по захвату ее ценностей. Каких, каких–тех, что поближе. Тех, что более выпуклы  и доступнее!  Почему вот   рассуждать так –  значит  обречь себя на  победу? Потому  что кто не хочет быть маршалом, обязательно станет,  да станет, но   ефрейтором! Это азбука  ведения  войны на  тонком фронте взаимоотношений.

Моряки, забыв про вахту, благо, что море было чистым и  в  доступном для контроля районе опасных   кораблей и самолетов не было,   открыв рот и буквально  поедая  его преданно глазами,  внимали Комару.  А тот,   пользуясь редким неподдельным вниманием к своей   скромной персоне,  распустив  побитый  в некоторых местах   павлиний  хвост, с очевидным недостатком утраченных перьев  от нелегкой  жизни, продолжал:

– Вот вы уже оккупировали  часть доступной территории выпуклостей. Но ваше внимание продолжает  упорно следовать за вашими руками, настойчиво продвигающимися вглубь захваченной территории. А там уже препятствия  в виде  фронтовых ежей,  глубокого  противотанкового фронтального рва,  разных по высоте ДОТов и ДЗОТов. Что делать? Не  высказывая  сомнения продвигаться вперед!  Это суворовская  наука  и моя немножко, — скромно потупив глаза, признавался он. –   Как только сомнение появится в суетливых действиях  ваших рук и  несвязности речи,  так тут же противник придет в себя и  станет оказывать еще более упорное сопротивление…

Примерно  так  продолжилось бы  воспитание  молодых людей,  если б  в  ту же минуту  в рубку не поднялся Лука. От этого трепа у него, воспитанного в условии почти что пуританского  взгляда на отношения между людьми в  сибирских глубинах, этот  инструктаж вызвал реальное желание этого «практика»  отправить за борт.  Но время  смены вахт  уже  подошло, по трансляции  дали команду: « От мест отойти»,  и Комар целый  и невредимый спустился вниз, досыпать до утра.

Ближе к утру  из машинного отделения появился  в комбинезоне,  уставший  и не спавший еще помфлагмеха Молокоедов.  Это был   35 летний, прошедший срочную службу на флоте и только после этого завершивший  учебу в училище,  человек.   В силу этого  он не был карьерным человеком и все делал  основательно и неторопливо.

Он закурил любимый ими с Лукой ленинградский «Беломор»  и устало откинулся на спинку дивана. Землистый цвет лица, как у детей подземелья Гюго, выдавал в нем человека мало бывающего на  свете дня. Да так и было — он все время, как крот проводил в машинных отделениях кораблей, внутри  пышущих жаром котлов  в борьбе со свищами  в конвекционных пучках трубок, то вырезая, то глуша их постоянно.  С постоянно небритыми щеками, мхом на растущей лысине,  на маленьких ушах — он  напоминал  вылезшего из подземного царства тролля.    Лука вспомнил, как  под прошлый Новый год, Гена пришел утром  на  пятачок в шапке, одетой на  перевязанную  шарфом голову.  Вид у него был несчастный.  На расспросы  он  откинул  шарф, и все увидели  оба уха: по форме округлившихся  и  увеличенных в размерах  до вареников. Оба  при  этом  были  цвета перезрелой вишни.  Взгляд его  источал горе.

– Понимаешь, вчера  гулял  вечером и как- то  не заметил, как прихватило, –  шептал он. Действительно, вчерашний вечер  был очень морозным. –  Ночью проснулся от боли, смотрю, а оба уха– как   два  сибирских пельменя и болят  страшно. Теперь  вот облазить будут.  И точно, через неделю уши  Гены напоминали по форме – уши спаниеля, по цвету – черные  угли, с висящими на них  лохмами кожи.  С тех пор  он не притрагивался к спиртному и  вел абсолютно аскетичный способ  жизни, так не свойственный   настоящему  моряку.  К своему изумлению он вскоре обнаружил, что его уши, в  подобие  растущей подо  мхом пушка собственной лысине, стали обрастать  таким же мхом, и бороться с ним было бесполезно.  Уши, похоже,  готовились к единожды  полученному  уроку холода уже постоянно, не надеясь на своего нелепого хозяина.  Так природа не терпела просчетов человека и наказывала его за свои  собственные промахи!

Моряки  с любопытством  следили за  тлеющей папиросой в руке Молокоедова,   внезапно заснувшего на диване   в свете встающего солнца, – упадет на колени комбинезона или нет? –  спорили они между собой, как, вдруг, он очнулся.

– Опять  трубки текут, – просипел он устало.   Заглушишь одну,  другая течет  и так все время.  Только и следишь за  котельной водой, чтобы  не потерять уровень и не спалить котлы окончательно. Как это все уже в печенках сидит, – устало  пожаловался он Луке и, бросив  погасшую папиросу в пепельницу, пошел обреченно  вниз по трапу на верхнюю палубу.

В полдень   показался остров  Уллындо. Крутые и мрачные скалы и постоянный прибой у  их подножья  в центре Японского моря  вызывал   любопытство.   Лоция  доносила информацию   о необычном водопаде, высоких кручах и скалистом побережье острова.  В центре моря, под напором  тайфунов  ежегодно велась и процветала другая, незнакомая, чужая жизнь.  На постах корабля  моряки вполголоса  лениво  спорили о легенде, по которой   в начале века при неудачном  прорыве 2- й Тихоокеанской эскадры   во Владивосток,  здесь был оставлен  и затоплен  экипажем крейсер  « Дмитрий Донской».   На борту крейсера, по преданию, находились огромные деньги- все финансы кораблей эскадры, принятые на борт перед боем.    Уже  прорвавшись в Японское море, на подходе к острову, крейсер был вынужден остановиться для спасения экипажей двух миноносцев,  тонувших после боя с японскими кораблями. В итоге, крейсер  потерял   пять часов ходового времени.  Экипажи перешли на борт, миноносцы были затоплены, но на горизонте показалась эскадра японцев. Остров  стал свидетелем  последующего  боя   одного старого крейсера с десятком крейсеров и миноносцев. В результате, поврежденный крейсер был  решением командира затоплен  у острова Уллындо,  а экипажи кораблей   взяты в плен японцами…

Старина «Веский» слушал  эти разговоры, и ему вспомнилась  история, рассказанная  старым буксиром   в давние годы еще  на заводе при постройке.   « В годы последней Большой Войны,  отряд  из трех кораблей  Черноморского флота,  совершал  набеговую операцию на  порты Феодосии и Ялты.  Собственного прикрытия с воздуха у кораблей не было или было временами, но слабое.  В результате при   отходе, после обстрела  портов,  корабли были последовательно атакованы  авиацией и  потоплены. Все три корабля с экипажами, пытавшимися  целый световой  день помочь и спасти  друг — друга. Командование отряда было поставлено в условие принятия единственно верного в тот момент  решения: оставить  первый гибнущий  корабль с экипажем   на произвол судьбы и уйти под прикрытие своей авиации, но это означало, что    надо было  нарушить все  и изменить всему, чему учили всех и всегда: взаимовыручке и самопожертвованию.  Верность  традициям в итоге погубила всех».

Этот странный  вывод для эсминца был непреодолимым  препятствием для  понимания всей  стройной системы взаимоотношений на флоте, в которых он был воспитан с постройки. Эти мысли  делали его спокойную жизнь в данный момент невыносимой, и потому он начал скрипеть  и скрежетать всеми швами своего корпуса вызывая недоумения у   помфлагмеха Молокоедова: « Что это на него нашло? –  недоумевал он за столом   кают-компании в обед. –  У старого корабля, как у старого человека все болезни  от нервов и лишь одна от  желания –   быть любимым. Что ему нашей любви не хватает?  Итак,  сутками напролет только тем и занимаемся, что   над ним колдуем  без перерыва. На себя времени нет», – заключил он, хрюкая, удовлетворенный сказанным, в тарелку  пустого супа  с  ячневой крупой.

«В жизни  принятие компромиссного  решения  утраты малого во имя спасения большего и есть  постоянная   эквилибристика на  качающейся доске  времени, всегда и всю жизнь», – подумал старый миноносец, успокаивая себя….

*   *   *

С раннего  утра по левому борту   занял свое место сторожевой корабль  ДМО Японии, и так под  торжественным эскортом двух  чужих кораблей  « Веский» вошел в пролив Цусима.

С подъемом солнца  на потеплевшей палубе  начался традиционный  митинг в   память о  погибших в Цусимском бою. Экипаж построился на  юте.  Замполит   сказал речь, затем в наступившей тишине запела грустно труба,  и сигнальщик медленно приспустил  на  флагштоке флаг. Корабль  уменьшил ход  до самого  малого и на воду спустили венок из еловых веток.   Он, от озноба  торжественности минут распустив иглы, погрузился в глубину  моря.

Чужие корабли слежения   старательно держали свое место  в строю, вызывая   похвалу у комбрига: « А ведь уже можно поставить зачет за слаженность плавания в противолодочном ордере и  за внимание к  сигналам старшего на борту флагмана! “– ерничал он.  Комбриг был прекрасным моряком, мудрым  и   певучим человеком,  с добрым и легким нравом. За что был уважаем и любим на кораблях бригады, что было редким и необычным явлением  для крупного соединения флота.

Митинг и  венок на воде оставили  в душе  Луки, каждый раз всплывающее чувство утраты от того – давнего поражения в начале века, которое до сих пор саднило  душу досадой,  а сердце – горечью утраты лучших  и достойнейших.  Желание помнить их всегда  топило  обиду  в душе  обещанием не забыть.

В награду  за  грустное начало дня, позднее  корабль пересек заветную  для каждого моряка   виртуальную линию между портами Южной Кореи -  Нампхо и Японии – Нагасаки.   С этим фактом  наступал сладостный момент  вознаграждения в  будущем  моряков, за долгие  дни болтанки в море, когда пересечение этой линии  давало возможность  теперь,  с этого момент, весь период  плавания в море до возврата в базу получать   часть денежного месячного содержания в виде  так называемых «бонов».  Этого изобретения финансистов  Союза, с которыми можно было  навестить  портовый магазин « Альбатрос»,  и приобрести дефицитные товары, которых в обычных магазинах не бывало никогда.

Случалось, напротив, корабль мог месяцами болтаться в Корейском проливе, не пересекая этой линии и в итоге  никогда  не получить этой  приятной надбавки.

…  И вот  наступает   счастливый момент, когда вахтенный офицер записывает в вахтенный журнал время пересечения  линии –  тем самым  удостоверяя  факт  стоимостью  во многие  валютные рубли, обещающие  жене шубу, теще  платье, а себе, любимому, бутылку виски или джина, в красивой и недоступной до той поры, упаковке. О, этот  пир изобилия! Когда  залы  магазина  скрывают от  прохожих  на улице сокровище дефицита, начиная « от  и до», перечисление которых займет не один час этого повествования. И я был на том пиру,  ходил  среди очарованных обилием тряпок и бутылок  посетителей магазина  и  думал  о  странности бытия, когда его недостатки  превращаются в достоинства доступности к ним,  некоторых избранных.

*   *   *

На 4 – е сутки  движения, ранним утром    миноносец  вошел в район  поиска.   Оперативный дежурный флота,   по телеграфу  долго инструктировал  Луку по сути работы, координатам в  районе и  подробностям  организации докладов на КП флота.

Яркое   солнце  и  весеннее тепло  облили корабль.   Штилевое море отражало  лучи встающего светила и  поливало ими  надстройки.  На верхней палубе стали появляться  облаченные по-весеннему моряки и подставляли под  солнечные лучи свои бледные   тела. Стало людно и оживленно, как на  весенней улице,  проснувшегося от зимы, города.  Застучали  молотки,  замелькали кисти,  и свежая  краска  скоро   преобразила старый эсминец в   элегантного в некоторых местах  франта.

Корабль « утюжил» назначенный для поиска квадрат, обследуя его  поверхность в поиске остатков хоть каких-то следов катастрофы.
Прошло   трое суток поисков. Корабль прошел   не одну сотню миль, но ничего, кроме  одного жилета  с надписью   « Тавричанка» и  старой пары непонятно кому принадлежащих весел, обнаружено   не было.   На КП флота ушел доклад о результатах, вернее  их отсутствии, поиска.  Вечером 7-го дня  похода  от  КП флота пришло приказание возвращаться в базу.

Лука повеселел от мысли, что  разлука с Сашей была недолгой и впереди еще много времени сказать все, что не довелось, что не сказалось, хоть и хотелось.

Разговоры в  кают- компании и на постах лениво   вращались вокруг подробностей  плавания и его сложностей, но  склонялись к  желательному продолжению.   Никто  к раннему возвращению в базу готов не был. Правда командир Самопалов повеселел, в  ожидании   вида  родного  берега и поселка с молодой женой,  оставленной без присмотра.  Да Лука  с измерителем  в руках уже прикидывал на карте в штурманской рубке   время  до прихода в базу.

Позже, стоя  на левом крыле мостика,  Лука  наблюдал за судами, снующими   на подходе  к   Корейскому проливу.  Сигнальщики доложили о спасательном судне под флагом США. Вскоре он увидел  его, похожий  чем-то на однотипные  суда- спасатели  Тихоокеанского  флота. С такими же барокамерами и  водолазными колоколами по бортам.  Они  разошлись   с ним  контркурсом. На борту в   кормовой части  сигнальщики прочитали — « Реклеймер».  С борта  американца неожиданно    заработал  сигнальный  прожектор красным светом  и так же  неожиданно прекратил свою работу.

Эсминец прошел  Корейский пролив  ночью и утром вошел в Японское море. До базы оставалось  уже меньше   двух  суток хода.  Лука   представлял, как он незаметно  войдет в дом и застанет Сашу, спящую  под пледом  в свете  сиреневых сумерек наступающего вечера.

В это время  из корабельного  поста связи  комбрига  пригласили на переговоры с ОД флота.   Напевающий  очередной  мотив  Замула  спустился вниз, на переговоры.  Через некоторое время он поднялся  в боевую рубку и собрал офицеров  штаба и корабля.

– Итак, команда: « Пельмени разлепить!», – пошутил он, вспомнив  анекдот на  тему  внезапности переходов на флоте  от  одной задачи  к противоположной по смыслу.

– На переговорах ОД флота  сообщил, что поступило навое обращение  от Министерства морского флота продолжить поиски. Командование Тихоокеанского флота  приняло решение  о продолжении  и  выделяет дополнительные силы на поиск теплохода, а именно: спасатель  «СС -23», танкер « Иркут» и звено  противолодочных самолетов ИЛ- 38.  Дело  приобретает  серьезный оборот и требует от нас   внимания и  полного сосредоточения  в вопросах  проведения  операции поиска.   Ложимся в дрейф  в ожидании подхода  спасателя  «СС- 23». Танкер « Иркут» подойдет  непосредственно в район позже.  С подходом  спасателя, начинаем движение в район поиска.

Офицеры корабля и штаба, молча,  разошлись по постам.

Комбриг сосредоточенно рассматривал карту на штурманском планшете, что-то напевая себе под нос.   Лука  в расстроенных чувствах  сидел   в штурманской рубке, изучая Лоцию,  и огорченно  думал о будущем.  Было понятно, что  поиск приобретает  долговременный характер и вопрос возвращения к  Саше – не вопрос ближайшего будущего.  Как передать  ей, чтобы она не ждала и возвращалась  к себе домой – вот то главное, что волновало его в этот момент.  Телеграмму дать не возможно, переговорить по телефону – тем более. Связаться по  телеграфу с КП   флота и просить   о чем-то приватном – безумие. Вероятнее всего было  бы связаться с  КП  бригады и просить оперативного  об этой услуге.  Эта мысль  несколько успокоила  его.

– Ну, что Горынычев приуныл, – присел рядом взбодрившийся  от  радостного осознания   продолжения   плавания комбриг. – Не вешай нос, если любит, то  подождет, – догадывался  Владимир Петрович,  с симпатией относившийся к  своему флаг РО.

–  Ты еще не знаешь – повезет  ли тебе, если дождется, или повезет, если уедет.  Все это– карма, как говорят японцы. Вообщем – судьба, – весело шутил он.

В полночь  «СС- 23»  встретился с  « Веским». Отряд    начал  совместное движение в район поиска.

…  В район  поиска пришли ночью.  Неожиданно для всех там ожидал на якоре  старый знакомец– « Реклеймер».   Эсминец стал на якорь  неподалеку от американца.  Комбриг  раздраженно ходил по рубке: «Как это они так быстро  вынюхали, что мы кого-то ищем? – недоумевал он, – и именно в этом районе?».

Лука  заступил «в собаку»* на вахту.  С  американца замигал  прожектор.  Сигнальщик принес  записанный семафор:  «вхат  до ыоу до?».

Эту абракадабру  надо было перевести на русский язык.   Для этого из  Международного  свода сигналов, вместо полученных по нему  букв, подставлялись буквы английского  алфавита, и получалось: what do you do?   Надеяться на то, что  сигнальщики  сделают быстрый перевод со  свода,  было  напрасным. Лука  начал долгий процесс   выуживания информации от словоохотливого сигнальщика на  СС                 « Реклеймере».  Из-за отсутствия навыка получалось долго и нудно.

К утру  пошло веселее.

Словоохотливый сигнальщик СС « Реклеймер»   семафором сообщил, что  «их направили в этот район,  по обнаруженному самолетом   большому  пятну топлива на поверхности  моря. В этой точке он и стоит. Об этом он хотел сообщить нам, при встрече в Корейском проливе. Судя по нашему пребыванию в этом районе несколько дней назад, эта информация  для нас   может быть полезной».

Ближе к утру, сигнальщик  на прощание твердо  сообщил: «I  go to sleep»   и пропал.

С восходом солнца «Реклеймер» снялся с якоря, пожелав   «Счастливого  плавания!»  ушел  курсом на  Японию…

*    *    *

…  Старому эсминцу не спалось. Он вспоминал, как когда-то  давно уже был в этом  районе моря.

В начале своей жизни его первый поход был вокруг Японии, петлей опоясавший  эту островную страну от Владивостока через пролив Лаперуза, Корейский  пролив назад во Владивосток. Потом были походы к Гуаму, в Тихий океан, потом в Индийский океан.   Были выходы на спасение экипажа   летающей лодки  БЕ-6. Он спас тогда весь экипаж от   медленной смерти в  холодном зимнем море. Потом был экстренный выход на   спасение экипажа  самолета– разведчика американцев, неподалеку от Владивостока.

Примечание *–  «собака»  (морск.) –  вахта  на корабле с 00 часов до 04 часов.

Он пришел слишком поздно, никто из экипажа не спасся. Все 12 человек плавали  в море, раскинув руки, похожие на  большие куклы. Бывало всякое.   Однажды при слежении   за   авианосцем « Хорнет»  на него навалился   такой же, как он  миноносец, охранения « Уоллер».  При столкновении кораблей,   были помяты борта и  потеряны  шлюпки.  Они еще раз встретились в море  через пару лет.  Вражды не было.  Чувство общей   судьбы морских  обитателей   возобладало  над ним более  чем  слепая злость.

Вся жизнь эсминца была  чередой странных встреч и   расставаний, как  и все, что происходило и происходит на воде с ним  до сих пор.  Где-то   внутри своего стареющего организма он чувствовал приближение  того края, за которым   он уже никогда не выйдет в море  и останется ржаветь  у старого причала в ожидании разделки на металл. Он гнал от себя эту мысль  в надежде, что это  произойдет еще  не скоро.

Встало  солнце.  Весенний день повис над штилевым морем,  развесив  кисею  призрачного благодушия  вокруг кораблей. Настроение  странного ощущения  весны в разгар зимы, делало  жизнь   авантюрной и подгоняло к активным действиям.

Спасатель « СС-23»   уточнил положение  судна  на дне  с помощью акустической станции и  стал  на  четыре  якоря.  Днем, при ярком свете теплого солнца на поверхности было видно пятно вытекающего на поверхность топлива, узкой полосой   плывущей маслянистым пятном  к  горизонту.

С перерывами,  более  недели  водолазы  обследовали судно на дне, пока не  стало ясно, что это пароход  времен  20-х  годов.  Старый клепаный корпус лежал на борту.   Из прогнивших  танков в районе  днищевой части, хорошо  доступной при обследовании,  остатки топлива поднимались на поверхность, там наверху  создавая иллюзию   недавней катастрофы.

Надо было снова искать  в районе  затонувшую « Тавричанку». Перед кораблями отряда лежал огромный район почти в  тысячу  квадратных миль,  девственного   mare  incognitа.  Видимых следов катастрофы  на воде не было.   Море  лениво катило  свои воды, скрывая все, что накопилось на дне, скрытое от человеческих глаз.

 

… Утром   в боевой рубке капитан Комар  в наушниках   с микрофоном в руке  следил за  планшетом  воздушной обстановки.  С   КП флота, за полтора часа  до этого  передали о вылете пары  противолодочных самолетов ИЛ-38 для  поиска  затонувшего судна в районе.

Вскоре на экране локатора  появилась отметка   воздушной   цели.  Потом появилась вторая.  Сквозь треск в эфире  пилот донес  свой курс и скорость.  Цели приближались.   Комар стал выводить один из самолетов   на корабль, но вместо разворота  самолет  выполнял  непонятные  эволюции.  Комар заволновался, и капли пота от  волнения  предательски повисли на его носу. Самолет не выполнял его команды и совершал пируэты в небе по своему усмотрению.  Комар в недоумении   запросил ведущего пары  « наблюдаете  ли корабль?».  В ответ, сквозь потрескивания эфира ведущий подтвердил  видимость  цели и просил не мешать ему.  Облегченно Комар  дал команду выходить на корабль по своим данным. Вскоре, в ясном солнечном небе пара  самолетов  ИЛ -38,  появилась над горизонтом. За ними, точно привязанный, летел третий…«Орион».

Проблемы Комара решились самым неожиданным образом: он пытался управлять американским самолетом, считая его своим. Естественно, тот  команды не выполнял.

Лука, наблюдавший все эти маневры,  посоветовал объявить   американскому летчику  выговор.  Комар набычился, но промолчал – начинался   ответственный этап, в котором он, наконец-то, должен был показать себя.

Самолеты  разошлись  в воздухе в строй фронта. К  ним присоединился третьим  опять  «Орион».  До странности  одинаковые по форме, разные по цвету, самолеты, точно  следуя командам, стали  барражировать в районе, управляемые с корабля Комаром.  Он  был, вероятно, единственным на флоте наведенцем –  капитаном, сразу управляющим в воздухе тремя  пилотами,  одним среди них американцем, ни слова не понимающим по- русски.   Однако строй самолетов был безупречным!  В  этом порядке  самолеты    выясняли   обстановку на дне  района. Для этого на борту ИЛов  были включены магнитометрические станции подводного обнаружения. При обнаружении металлических корпусов на грунте, пилот ведущего самолета давал команду   Комару: «отметка!». На планшете подводной обстановки относительно корабля наносили  положение обнаруженного объекта.  Уже через  30 минут полета самолетов на планшете уже были нанесены  более  десятка  подводных целей, требующих проверки.

Самолеты выполнили свою работу и, пожелав счастливо оставаться,  улетели домой.  Третий «Орион»  сиротливо остался в районе  продолжать  разведку. Через некоторое время и он, сбросив   контрольный гидробуй, улетел домой.

–  Да, –  протянул задумчиво  Болтунский, –  разглядывая результаты работы своих подчиненных на планшете, –  на эту работу по  подводному обследованию всех этих целей не хватит и года.

Действительно судов было много. Никто не ожидал, что район поиска изобилует таким большим количеством  затонувших судов.  У всех было ощущение, что корабль набрел на подводное кладбище кораблей, и никто до этого  не подозревал, какое количество морских судов и экипажей покоится на маленьком участке  морского  дна.

Теперь надо было определить какой подводный объект надо обследовать в первую очередь.  Пока  решали  эту задачу,  пришла непогода.

… Шторм в Восточно – Китайском море сорвался с небес  ночью.  Старый эсминец стонал  и порывался  уйти с  якорь — цепи, как собака на привязи, испугавшаяся молнии и грома, пытаясь убежать в тихую бухту, как в будку.  Бежать было некуда. Рывки  и судороги  корпуса корабля  расходились по воде  волнами  страха, утраты  покоя  и желания  бегства.

Среди ночи комбриг Замула  не выдержал и приказал  командиру эсминца  сниматься с якоря.  Командир  «СС-23» доложил, что снимается тоже.

Ветер срывал гребни близких и высоких волн и забрасывал брызги на мостик. Иллюминаторы боевой руки заливало.  Стало холодно и  промозгло.   Всю ночь, поставив нос корабля   на  волну и ветер, командир Самопалов  просидел в кресле  на мостике, пережидая  бурю.  По корме, качая в такт волны ходовыми отличительными огнями, кивал  « СС-23», как бы сообщая:  « У меня все в порядке».

Утром море стихло, и корабли снова стали на якоря  в прежних позициях. Ближе к обеду  пришел эсминец Китая, как две капли похожий с   « Веским».  Братский подарок Китаю,  постройки в  Комсомольске – на — Амуре, сделал несколько кругов  вокруг стоянки кораблей и  ушел  курсом на материк.

 

*   *   *

Саша  замерзала от одиночества.   Уже пошла вторая  неделя после ухода Луки в море. Незнакомый поселок  и  люди, погруженные в свои заботы, были чужими и не понятыми. Желание  как-то скрасить свою жизнь наталкивалось на непонимание всего того, что окружало ее: сутолока молодых мам с кучей колясок с утра вокруг единственного универмага в центре. Очереди буквально за всем и везде. Постоянный ветер и мороз, поземка  по  пустому шоссе, пролегшему через весь поселок, с редкими автобусами и машинами, навевающими впечатления  забытости  и одиночества.

Она с утра  бродила  по заснеженным улицам поселка, заглядывала в немногочисленные магазины и возвращалась  домой.   Иногда она брела вдоль замерзшей реки, до ее впадения в залив. Вдали был виден пирс, на котором когда-то стоял « Веский». От пустоты увиденного  становилось одиноко и  холодно. Она брела назад с надеждой, что когда- нибудь она увидит там старый корабль.

Еще долго она бродила по   замерзшим улицам и представляла встречу с Лукой.  Домой не хотелось. Вечер лег на пустые улицы. Одинокие  прохожие торопливо пробегали домой.   На чернеющем небе зажглись звезды.  Они пытливо заглядывали в глаза  Саши.  Безветренный  и прозрачный вечер довел ее  до  калитки дома и  попрощался с ней легким дуновением в  след.

Едва она успела  войти в комнату, как с улицы постучали в окно. За окном она  увидела знакомого по дню рождения у Комара –   минера Виктора по фамилии Берг.

Она пригласила его зайти.  Тот, стоя в дверях,  передал просьбу Луки с борта                           « Веского»: « сообщить Саше о задержке на неопределенное  время  отряда кораблей в море. Ждать придется долго, потому  надо уезжать», –  проговорил  он.  Наступило молчание. Саши было неловко приглашать  его в комнату, и минер еще немного  помялся в дверях, как-то странно  посмотрел на нее и ушел восвояси.

Саша  осталась одна со всей неопределенностью  своего  будущего.  Это порождало   вопросы, на которые она не имела ответа. Она мучилась в неопределенности, сидя в  холодной комнате, под зыбким светом   голой лампы на низком потолке.  В окно  задувал колючий  ветер, и  холодные волны воздуха проникали в комнату, принося с собой  печаль и тоску.

На  завтра она пошла на почту.

А ближе к вечеру у нее поднялся жар.

Саша   лежала  в пустой комнате, в чужом  поселке,  всхлипывая от  обиды   за себя и на  свое одиночество.  Ночью, придерживаясь за стенку, она вышла на кухню набрать воды из ведра  и потеряла сознание.

Позже  она очнулась в постели. Рядом сидела Настя, жена Потапа. Саша попыталась спросить,  но та  успокоила  ее, приложив холодную руку ко лбу.

Во  дворе   лаяла Ветка.

На верхушках сопок  голубой  снег внимал   вечной  мелодии  звезд, и она   плыла по тайге, докатываясь до окон  дома со  звоном   колокольчиков льда на ветвях  промороженных  деревьев.

Саша уснула.

Жар не проходил. Днем пришел  доктор.   Он долго  щекотал   ее  спину  холодным стетоскопом  и  внимательно вглядывался в глаза, будто  ища в них ответ. Потом долго вытирал линзы очков и  наконец,  прошептал ей,  что у нее воспаление легких.

Настя расстроилась и после  препирательств  с  Потапом,  отвезла  Сашу в приемное   отделение госпиталя базы   на лечение.

Потянулись долгие дни  пустоты и одиночества. Ее  тихой  борьбы с  болезнью и температурой.  Временами в пустой маленькой палате для гражданских больных  появлялся врач.   Каждые четыре часа сестры  кололи ее  и исчезали.  На тумбочке стоял поднос  с холодной едой и  чаем.

Так проходили дни…

*   *   *

В БИПе « Веского»  на планшете района поиска светились  более  двух  десятков   объектов на дне, обнаруженных авиацией.   После долгого  анализа и консультаций с КП флота, по совпадению  опять обнаруженного выхода   топлива на поверхность и  предположительного места нахождения « Тавричанки» в  последний  сеанс связи, определили для спусков  водолазов  один  из  них.

Начались спуски.  Глубина  в районе спусков была  до 70 метров. Видимость   под водой была плохой. При  вытянутой руке водолаз мог  не  увидеть собственную рукавицу снаряжения.  Это затрудняло работу и делало ее долгой и малопроизводительной.

Через неделю работы стало  понятно положение судна. Оно  лежало на грунте перевернутое вверх килем, зарывшись носовой частью  с креном на правый борт.   Для определения  названия необходимо было отмыть  доступную часть борта в корме  от  ила  грунтоотсосами.   Другого пути для определения названия не было -  противоположный борт был недоступен из  за разрушений  и завалов на палубе.  Водолазы работали на грунте в несколько смен, но работа продвигалась медленно, с  перерывами из-за непогоды.    Привлеченные   активным радиообменом  между кораблями отряда  появились два  рыбацких сейнера  под флагом Китая.  Позже прилетели  два китайских истребителя.  Они высоко кружили над районом, оставляя за собой  инверсионный  след,  словно пушистый,  расплывающийся в синем небе хвост.

Ежедневно рыбаки кругами ходили вокруг кораблей, пытаясь войти внутрь  района  стоянки, пройти между кораблями и  определить, чем они  занимаются.

… Ночью, когда над водой  разливался лунный свет, и его дорожка пробегала  к « Вескому»,  он слышал  странную возню на  палубах рыбаков –  пришельцев. Глухие  всплески и звуки падения  в воду сопровождали их  работу  всю ночь.

Днем, когда водолазы  в очередной раз спустились на грунт, дно  оказалось  устлано сетями,   сваленными на грунт в ночное время. Надстройку  и корпус судна под водой   оплели сети.

В один из спусков водолаз  запутался в сети основательно,   и только спуск экстренно второго водолаза на помощь, позволило  освободить   его из западни.  Спасательные операции остановились.

Комбриг  с Лукой на баркасе отправились на борт спасателя для совещания с водолазными специалистами.  У борта   корабля их встретил  немолодой «кап три», командир   «СС- 23»  Ерин. Он был нетороплив и  немногословен. На столе кают- компании лежал планшет с   подводной обстановкой.  На маленьком столике рядом стоял гостеприимный  графин с  «шилом» и закуской, проигнорированные всеми.

–  Работать на дне невозможно, сети мешают, видимость низкая. Есть опасность  запутаться намертво, –  докладывал  Ерин. –   Ближайший шторм разметет сети, но надо ждать и терять время.

Комбриг  Замула долго  выяснял возможность работы водолазов в несколько смен и после долгого обсуждения  этого вопроса, остался неудовлетворенным, но  оставалось лишь  ждать непогоду и надеяться на силу  ветра и волнение моря.

При возвращении на борт « Веского»,  Лука внезапно очутился  в воде. Стойки  лееров поставленного наспех  трапа,  оказались незакрепленными. Одна из них податливо  сложилась  и сбросила Луку в воду. Холодная  декабрьская вода моря, сковала его.  Близкий борт  эсминца, со всеми  его  следами старости,  напомнил ему  кожу   стариков  в  родимых пятнах  прожитого и наростах  пластов  жизни.

Лука, вдруг, понял, что старый эсминец живое существо, много перенесший в своей долгой и непростой жизни. Это осознание очевидного, ранее казавшееся невероятным,  дошло  до  него  просто и ясно, как небо и море, окружавшие его вокруг. От этого он даже  не заметил, как его подтащили  на   спасательном круге к  скоб — трапу в корме и вытянули на палубу, замерзшего и удрученного падением на глазах у всего экипажа.

Толи от этого, толи от  того, что  пришло время, у Луки  заболело в подреберье,  и  к вечеру он   оказался в лазарете. Операция  удаления аппендицита была недолгой. Корабельный доктор   удачно обнаружил отросток и также удачно его удалил.

Позже, лежа в  корабельном лазарете, Лука досадливо переживал  эту ситуацию, наблюдая, как солнечный зайчик ползет по  белому подволоку  в погоне  за тенью.  Он, как всякий военный, внезапно оказавшись на койке, скучал от безделья. В какой-то момент  он стал  мысленно писать письма Саше. Строчки  появлялись  из  ниоткуда  и предназначались в никуда. От этого  их  содержание  мало интересовало Луку.

Они, как мелодия ветра, услышанная вечером через открытый иллюминатор, вплетались в  жизнь сами по себе…

 

*    *     *

                                                  

«Человеческая жизнь –  подобна дню. В ней зыбкий рассвет нового начала. Судьбы, напоенной влагой рождения и тягой к свету, восходу солнца, детства.  Радостное, счастливое полное ожидания  зеленое утро юности.  Мощный, здоровый,  желтый  луч радости, ранних сумерек зрелости.  Тихое, спокойное молоко вечера и  примиряющая   с самим собой старость. Жизнь подобна  дню, с той лишь разницей, что у одного он зимний, у другого – летний, но у каждого по своему – осенний. Этот  отживающий  запах прели  уходящего, гонит нас все дальше, уводя в холодную и беззвучную пустоту. И мы уходим,  оглядываясь в надежде увидеть еще в последний раз залитую солнечным светом и сочной весенней  зеленью опушку, сквозь темнеющий лес безысходности прощания и покидания».

Тоска от вынужденного безделья  одолевала  Луку   особенно остро по ночам, и он   опять писал  письма в полусознании и   сонной дреме…

«… Он испытывал ту грусть,  через которую проходят многие мужчины при мысли о женщинах, которые  могли, но не стали близкими — не пришлось или не сбылось. Не получилось не собственной воли, а  по  странному стечению обстоятельств, которые  на сей раз были против этого…».

Лежа в койке лазарета,  Лука  подолгу пытался не упустить мысль  и представить, как эти письма попадают в тихий  дом, на заснеженной улице  под сопкой и Саша  вскрывает эти неотправленные конверты и читает  их, роняя слезы на  строки,  живущие  пока еще  только в его  голове…                                                       

«…Когда  после долгого пути в бескрайних просторах океана, из- за  синей глубины горизонта выплывает маленький, окаймленный белой бахромой песка остров, укрытый  тенью пальмовой рощи, чистый своей девственной, далекой от человека, жизнью, а потом также  не торопясь скрывается за горизонтом. То в эти минуты, кажется, что мимо тебя прошла  твоя единственная возможность быть счастливым. И потом долго  чуть ли не всю жизнь ты вспоминаешь маленький остров, белую улыбку океана, ожерелье песка и языки пальм, качающиеся над ним, как прощальный взмах руки,  сопровождающий тебя всегда…».                                                       

«….Над  ночным горизонтом  всплывают огни лайнера. Они растут и вырастают в проплывающую рядом, большую белоснежную жизнь, растворенную в музыке и веселье. Жизнь. Ты обоняешь и ощущаешь ее всем существом. Крещендо звуков  нарастает, и вот уже  они затихают, и  одинокий кормовой фонарь   прощально мигает  тебе.  Есть тайна в проводах  уходящего, не свершившегося, не совершенного и оттого –  боль, горечь и грусть. А мимо уносятся залитые огнем  пароходы, стучат  поезда. Уходят любимые и дорогие тебе люди, уносятся мечты, время  раскручивает и без того  уже слабую пружину  твоего времени. Все уже кажется последним и если не «сейчас», «немедленно», то уже и «никогда»! Потому тайны  перестают быть ими, а просто  уступают свое место прощанию. И ты готовишься в дальний путь, откуда уже не возвращаются. Потому любой   уходящий, улетающий или уплывающий  огонь будит грусть. Она зреет в боль,  и где-то глубоко в душе ты уже начинаешь понимать – почему…».

Через пару дней Лука  медленно поднялся  из лазарета   в боевую рубку.

Все было также: Комар рассказывал  свои истории морякам, и они дружно смеялись, не заметив его.

Он спустился в пустую кают- компанию.

Изредка  в расстроенном пианино глухо ныла струна, и ее звук плыл по кораблю напоминанием о прошлой жизни.  Старая мебель  источала  запахи  утраченного уюта,  продавленный кожаный  диван   задумчиво скрипел,  вспоминая о прошедшем.   В иллюминаторе  солнечный зайчик играл  с   бликами  моря.

Жизнь  привычно продолжала свой бег.

*   *   *

Завершился месяц пребывания в море, пошел второй.

Топливо и вода на  « Веском»  заканчивались.  Продукты таяли.

Завтрак  был постоянной   незамысловатой  кашей  типа  «шрапнель». К чаю, с хлебом прилагалось  сливочное  масло,  пахнущее нефтью.   В обед стол украшали  щи из черных капустных листьев со сладкой консервированной картошкой, плавающей в   растворе  кипятка.  На второе в тарелку попадал   комок незнакомой каши, еще не изведенной  в жизни на  корабле.  Радость флота – компот,  не радовал, и   был  не похож на себя.  Наконец-то,  когда уже казалось, что съедено на корабле все, пришел  танкер  « Иркут».

Праздник встречи и приема продуктов, топлива и воды охватил корабли.  Этот процесс плавно, к радости экипажей,   перешел в  баню.

О, этот  праздник души и тела для любого морского обитателя!

По   паровой магистрали прокатилось  потрескивание  систем  пара. Во всех   душевых  раздался звук льющейся воды и  здоровый смех  молодых людей блаженствующих под   редкими парами удовольствия.

Самое приятное и  неожиданное случилось в обед.   Коки не мудрствовали и приготовили обычный  свежий картофель,  обжаренный в масле.  Ничего более вкусного  Лука  не ел  в своей жизни никогда.

Вечером в  кают- компании  впервые за  долгое время застрекотала переносная киноустановка и на белой простыне экрана  ожили  герои   нового кинофильма  « Служебный роман».  Вдали от родного дома в кают-компании задышало  общее ощущение   домашнего тепла.

…   Ожило  освещение кают- компании   и ощущение ушло.

Наконец-то, после  почти четырех недель  работы водолазов на дне, в отмытой части   борта,  обращенной ко дну,   удалось   увидеть, то, к чему все оказались не готовы.   В борту зияла   пробоина  от попадания в корпус торпеды. Это был английский   транспорт времен второй мировой войны.    На  корпусе  судна  прочли название:                    « George Fifth*».

Примечание*- Георг V ( George V)- король Великобритании.

Когда-то он пропал без вести в водах Восточно- Китайского моря, торпедированный японской лодкой.  Родные членов экипажа не узнали ни точных координат  гибели судна, ни подробности последних минут жизни и смерти их родных и близких.

Может быть,  по нему  ударил колокол  « Ллойда», а может никто так и не узнал судьбу ушедших в неизвестность людей, населяющих его  каюты и кубрики. И вот  трагедия  одних и поиск другими, случайно  приоткрыла занавесу тайны еще над одним эпизодом  войны и гибели  моряков английского  парохода  несколько десятилетий назад.

« Не бывает плохих выстрелов, они просто  живут во  времени по- разному и получают свою оценку сразу или через несколько десятилетий », –  думал старина                   « Веский».    Он услышал похожую  историю от  морского бродяги,   супертанкера в порту Владивостока, много лет назад.  Тот снисходительно журчал  с ним  высокопадающей водой из слива пожарной магистрали, где-то на уровне его мачты и  говорил, говорил, говорил: « Два ордера кораблей  в Тихом океане,  были атакованы

японской лодкой «I-19»   шестью торпедами.  Война шла к концу. Так стреляли подводники японских ВМС для  достижения большей результативности залпа. Однако в этом случае все было  по-другому, — танкер замолчал, словно переживая свое присутствие в том  эпизоде войны. — Представь, дружок, главная цель для лодки — авианосец,  был  рядом. И три торпеды попали в него сразу. Остальные три прошли мимо.  Корабли охранения обнаружили  их,  и оповестили  все корабли, но в шуме помех и стрельбы,  оповещение во втором ордере  получили поздно или не обратили на него внимания. И вот  три  торпеды достигли  второго ордера. Две  из них попали  в носовую часть линкора, последняя   достигла  эсминца.  Всего от точки залпа до цели, шестая торпеда прошла невероятно далеко для того времени  –   около 18 километров.  Эта атака  оказалась самой разрушительной   и эффективной  атакой  подводной лодки второй мировой войны», –  завершил рассказ танкер и захлюпал носом  в завершение этой грустной истории.  « Да, хороший выстрел не пропадает»,- подумал   эсминец.

… Лука  задумчиво смотрел на планшет подводной обстановки  в боевой рубке. Прочтенное название  судна на дне, напомнило  давний визит  его корабля на остров Маврикий.  Офицеров корабля пригласили на завтрак во дворец премьер — министра. Они в парадной форме с кортиками и перчатками прибыли к назначенному времени и прогуливались по  пустым залам дворца.  Его внимание неожиданно  привлек парадный портрет в полный рост  императора всея Руси Николая Второго, но в  черном мундире флотского офицера, в высоком простенке  одного из залов. Его присутствие здесь, в центре Индийского океана во дворце островной страны вызывало недоумение и любопытство. Лука стоял и рассматривал портрет, в котором находил какие-то странные несовпадения, но  определить, что именно его смущало  в малоизвестном в ту пору  образе,  свергнутого  царя прошлой страны, не мог. Кто-то взял его под руку и  защебетал на английском:

–  Сэр, Вы так долго  смотрите на этот портрет, что я должен Вам помочь разобраться.  Вы  знаете, чей это портрет? –   маленький человечек, едва достигавший макушкой его плеча, с любопытством заглядывал ему в глаза, высоко задирая свое маленькое личико.

– Думаю, что Николая Второго,- неуверенно ответил ему Лука, понимая, что сейчас его будут « макать» в очевидные, но не известные для него  истины. Так и произошло.

–  Нет, сэр, вы  ошибаетесь. Это портрет кузена Николая Второго –   короля  Великобритании, Георга  Пятого  Их матери  были  родными сестрами. А  Георг Пятый  был нашим королем. Морскому офицеру надо знать родственников государя своей страны. Хотя эту ошибку, надо признать, совершают очень многие. –  Человечек раскланялся и исчез, а  Лука еще долго стоял и всматривался в портрет малознакомого ему человека до удивления похожего на  последнего царя.  Чувство досады и неловкости, почему-то  не покидало его еще  долго.

Позже он оказался рядом  с  человечком  за  столом  на завтраке. Тот оказался министром финансов  островной страны и еще долго рассказывал ему много интересного из жизни острова.  Так это имя  осталось в его памяти и опять выплыло из ее  глубин, как из  бездны моря, расстилавшегося перед ними уже долгие недели плавания.

С КП флота  Луку  все чаще вызывали на переговоры   для доклада о проведенной работе.  Комбриг задумчиво  смотрел на горизонт и  излагал планы на ближайшее время:  « Вот  где- то  весной,  наша поисковая работа или даст результат, или это надоест всем, и  нас вернут назад».   Неожиданно, за пять дней до Нового Года корабли получили приказание вернуться в базу.

Под  Новый 1977  Год  эсминец « Веский» заходил в залив Стрелок.

Заснеженные сопки, белый пустынный  берег и парящие  от холода воды залива встречали  корабль. У пирса стоял лед, и ледокол  торопливо обкалывал корабли, для прохода эсминца. Корабль попал  из весны в суровую зиму. Холод сковал его старый организм.

Матросы в шинелях и шапках стояли на палубе,  недоуменно рассматривая зимний пейзаж,  успев позабыть его.   Их загорелые лица   чернели, как  стая галок  на белом снегу…

Часы  отмеряли   последний  бег  уходящего года…

 

Лука домой не торопился. От Саши известий не было, и он понимал, что она давно уже в Сибири, ждет от него  письма или звонка.  Он зашел вместе с Кимом, Молокоедовым и Комаром  в гости к Болтунскому. Жена  того  улетела на Новый год в Питер. Они собрали  на стол из корабельных запасов консервов  и «шила», пополнив их    новогодним набором военторговского магазина на пирсе.  Там их  радостно встретила заведующая   Моисеевна  и одарила дефицитным горошком, майонезом и  батоном докторской колбасы.  Так впятером  они   разогнали тоску  и ближе к вечеру, уже изрядно навеселе,  засобирались по домам.

Под тихим светом вечерней Луны и мерцанием замерших  в ожидании ночи  звезд на чернильном  небе, Лука перешел мостик над  застывшей речкой.  Лед сковал Безымянку,  и снег укрыл ее  от холода до весны.

Вот и дом.

Лука открыл заскрипевшую калитку.   Ветка,  молча, вылезла из будки и недоуменно  ковыляя,  подошла к нему. Он потрепал ее  и вошел.   Пустая комната  дышала  одиночеством.   Не  раздеваясь,  он упал на койку и  мгновенно заснул.

Ему снилось море,  потом тайга, дом  и мягкие ласковые  губы домашней любимицы коровы Зорьки, теребившие ухо и потом щеку. Он открыл глаза. В комнате стояли синие сумерки, подсвеченные белым снегом. Глаза, еще не могли рассмотреть  ничего, но он больше  почувствовал, чем увидел рядом с собой  Сашу.

Она сидела   на коленях у кровати и тихо  всхлипывала. Ее  слезы падали ему на щеку и стекали  за ворот кителя.  С ними стекало с него все, что он  чувствовал и пережил в походе, растянувшемся  почти на два месяца еще одной  страницей  его собственной жизни.

Жизни корабля,  экипажа и большого необъятного океана.

 

*   *   *

… Эсминец  « Веский»  стыл в водах залива,  в плену холода.

Сквозь привычную дремоту он чувствовал,  как его экипаж переходит в Новый Год, с ожиданием  всего «самого и наилучшего».

Не  найденная « Тавричанка»  саднила  память и не давала  крепко уснуть.

«Теперь  бы  пора  и на покой»,- сквозь дрему подумал он…

 

Об авторе: Петр Бильдер:
Капитан первого ранга в отставке. Живет и работает в Севастополе. Автор многих рассказов о море и моряках.
Другие публикации автора:
Автор: Петр Бильдер

Один отклик

  1. Спасибо, очень хорошая работа.

Оставить свой комментарий