Аркадий АВЕРЧЕНКО. Подробности Исхода

Аркадий Аверченко. Эмигрансткие годыВ московском издательстве «Дмитрий Сечин» увидела свет монография «Аркадий Аверченко: беженские и эмигрантские годы (1918—1925)» — совместный труд севастопольского ученого Виктории Миленко и пражской исследовательницы Анны Хлебиной. Авторы книги, изданной в качестве приложения к 13-томному собранию сочинений Аверченко, впервые попытались переосмыслить устоявшиеся мифы биографии писателя, используя малоизвестные данные прессы 1918—1925 годов, материалы российских и зарубежных архивов, редкие мемуарные и эпистолярные свидетельства.

Одна из глав книги рассказывает о пребывании героя в белом Крыму: его сотрудничестве с газетами «Юг» («Юг России») и «Таврический голос», руководстве севастопольским театром миниатюр «Гнездо перелетных птиц», о встречах с Власом Дорошевичем, Леонидом Собиновым, Александром Вертинским, Константином Треневым, Анатолием Каменским и другими.

Миленко и Хлебина в деталях воссоздали повседневную жизнь Аверченко тех смутных лет. Мы публикуем фрагмент, рассказывающий о финальном аккорде «крымского сидения» писателя — его отъезде из Севастополя в ноябре 1920 года.

12 марта — дата смерти писателя: весной 1925 года он умер в вдали от родины….

Эвакуация

<…> По двум последним фельетонам Аверченко, напечатанным в «Юге России», — «Слова и мысли» (9 ноября 1920 года) и «Светлая голова» (10 ноября 1920 года) — невозможно понять, знал ли он о том, что происходит. Между тем, не знать не мог: 28 октября (10 ноября) на крейсере «Алмаз» уже была эвакуирована газета «Вечернее слово». Один из ее редакторов, Николай Вознесенский, вспоминал:
«Жутко и тяжело было оставлять родные берега… Стоя на палубе и наблюдая за удаляющимися огоньками Севастополя, я мысленно задал себе вопрос: “Кто виновен в произошедшей катастрофе?”».

На следующий день, 29 октября (11 ноября), на крейсере «Кентавр» ушли глава правительства Юга России Александр Васильевич Кривошеин и Николай Николаевич Чебышев, один из редакторов газеты «Великая Россия», получившие от Врангеля задание «поднять шум в иностранных газетах» и «подготовить Европу к принятию армии». Вот что вспоминал Чебышев — совершенно вымотанный человек, у которого не было сил даже осмыслить происходящее: «Кривошеин спал на диване одетый. Мы … — в креслах. Я сразу заснул. Ночью проснулся. Крейсер шел. Мы оставили Россию, на этот раз надолго».

Со своей миссией оба посланника Врангеля справились. Уже 13 ноября в константинопольской газете «Presse du soir» появилось сообщение о прибытии Кривошеина, и о том, что «целью его приезда является спешное выяснение возможных условий эвакуации из Крыма раненых, женщин и детей и принятие мер к ее облегчению». Ниже была помещена беседа с Кривошеиным, которую он закончил так: «Я прошу печать бросить всему культурному миру горячий призыв к чувству гуманности, к человеческой совести каждого, с просьбой о немедленной помощи погибающим людям, — раненым, детям, женщинам, — и всей душой верю, что этот призыв будет услышан».

Еще ниже был опубликован приказ Врангеля об эвакуации:
«…Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

А.АверченкоЭтот же документ появился в севастопольском «Юге России» 30 октября (12 ноября) 1920 года, в последнем номере газеты. Здесь, кроме приказа Главкома, набранного истерически-огромными буквами, более ничего не указывало на катастрофу. Полное ощущение, что редакцию накрыло внезапным шквалом. На передовой — статья Владимира Бурцева «Борьба продолжается» («Нужно сказать правду: положение наше тяжелое. Но ни для паники, ни для уныния места нет»), в разделе объявлений — светское сообщение о том, что в гостинице «Кист» скоро откроется первоклассный ресторан и кафе «Националь»…

Материалов Аверченко в последнем номере уже нет.

Так мы подошли к одной из самых таинственных страниц биографии писателя — его отъезду из Крыма. Приходится удивляться, но не существует практически никаких данных о том, что с ним происходило в эти последние севастопольские дни. Казалось бы, рубежные, судьбоносные события, которые каждому пережившему их врезались в память навсегда. Ан нет: Аркадий Тимофеевич вспомнил их пару раз — да и то с обычным юмором. Например: «Могу с гордостью сказать, что держались мы до последнего, но когда нас оттеснили так, что мы уже висели на кончике крымской черноморской скалы, пришлось плюхнуться в море и приплыть к гостеприимным туркам». «Юг России», действительно, продержался дольше всех остальных севастопольских изданий. В остальном же — что можно извлечь из этой фразы? Ничего. Поэтому до сих пор нам приходится довольствоваться отрывочными свидетельствами коллег писателя. Так, журналист Петр Пильский рассказывал, что Аверченко «на пароход сел чуть ли не последним, и даже не сел, потому что его туда отвезли и посадили друзья». Сатириконец Ефим Зозуля утверждал, что Аркадия Тимофеевича «увезли» актеры театров миниатюр.

Это странные сведения, особенно учитывая то, что ни Пильский, ни Зозуля при этом не присутствовали. Что значит «посадили», «увезли»? Насильно, что ли? Такие прецеденты, конечно, были: например, к совершенно больному Власу Дорошевичу, который категорически отказывался ехать, ворвался кто-то из коллег и хотел увезти его силой. Однако мы почему-то плохо проецируем этот сюжет на Аверченко… И потом — почему актеры должны были увозить одного из руководителей театра, а не он о них позаботиться?

Мы постарались проверить эти данные, для чего проследили судьбы тех артистов «Гнезда перелетных птиц», кто, судя по объявлениям, был в последнем составе труппы, гастролировавшей со 2 ноября 1920 года в Симферополе. Это Л.Н. Балановская, И. Яунзен, И. Романова, В.Т. Стрельская, Е.А. Полубинская, Н.С. Бронич, В.К. Каменская, А. Аграмова, К.А. Давидовский, А.И. Зражевский, Л.А. Фенин, Н.Н. Никольский-Франк, Поль-Барон и другие. Трудно судить обо всех, но большинство эмигрировать не смогли. Возможно, не успели. Так, Александр Иванович Зражевский, севастопольский актер, впоследствии сделал в СССР блестящую карьеру, получил четыре Сталинских премии и звание Народного артиста СССР. Лев Александрович Фенин работал в Московском камерном театре и в 1920—1930-е годы много снимался в кино. Леонида Балановская до 1922 года пела в Севастопольском оперном театре, созданном Собиновым, затем работала в различных оперных учреждениях СССР. Ирма Петровна Яунзем в 1920-е годы гастролировала с исполнением песен разных народов на их языках, в 1950-е годы вступила в КПСС и получила звание народной артистки РСФСР. Из всего списка, приведенного нами выше, в Константинополе мы увидим рядом с Аверченко только одну актрису — В.Т. Стрельскую. Также вместе с ним уедут находившиеся в Севастополе Елена Бучинская (дочь Тэффи), Евгения Скокан и Наталья Твардовская — подчеркиваем, актрисы, женщины, то есть те, кому Аркадий Тимофеевич должен был помогать, а не они его «увозить». Свидетельства Петра Пильского и Ефима Зозули кажутся нам сомнительными.

Если Аверченко чуть ли не насильно нужно было усаживать на пароход, то получается, что он не хотел уезжать? Однако могло ли это быть? Мы как-то привыкли, что писатель был, как булгаковский Воланд, «один, один, я всегда один». Между тем, он работал в совершенно конкретном коллективе, а все редакции газет вывозились организованно. Мы проверили всех сотрудников «Юга России» и утверждаем, что эвакуировались все. Без исключения. Мог ли Аверченко ждать, пока его поторопят? Нет.

Мифы о своем отъезде писатель старательно подогревал. Вспомним, что он сам рассказал нам об эвакуации в предисловии «Как я уезжал» («Записки Простодушного»), которому предпослал эпиграф: «— Ехать так ехать, — добродушно сказал попугай, которого кошка вытащила из клетки»:
«…Ко мне пришел знакомый генерал и сказал:
— Вам нужно отсюда уезжать…
— Да мне и тут хорошо, что вы!
— Именно вам-то и нельзя оставаться. Скоро здесь будет так жарко, что не выдержите…
— Жарко?! Но ведь уже осень, — чрезвычайно удивился я.
— Вот-вот. А цыплят по осени считают. Смотрите, причтут и вас в общий котел… Говорю вам — очень жарко будет!
— Я всегда знал, что климатические условия в Крыму чрезвычайно колеблющиеся, но, однако, не до такой степени, чтобы в октябре бояться солнечного удара?!
— А кто вам сказал, что удар будет “солнечный”? — тонко прищурился генерал.
— Однако…
— Уезжайте! — сухо и твердо отрубил генерал. — Завтра же рано утром чтобы вы были на борту парохода!
В голосе его было что-то такое, от чего я поежился и только заметил:
— Надеюсь, вы мой пароход подадите к Графской пристани? Мне оттуда удобнее.
— И в Южной бухте хороши будете.
— Льстец, — засмеялся я, кокетливо ударив его по плечу булкой, только что купленной мною за три тысячи… — Хотите кусочек?
— Э, не до кусочков теперь. Лучше в дорогу сохраните.
— А куда вы меня повезете?
— В Константинополь.
Я поморщился.
— Гм… Я, признаться, давно мечтал об Испании…
— Ну, вот и будете мечтать в Константинополе об Испании».

Поговорим об общем тоне, в который окрашена эта сцена. Думается, мы не ошибемся, если скажем, что так крымскую эвакуацию не описал больше ни один человек. Кто-то вспоминал, что покинул родину с безразличием (Александр Вертинский), кто-то вообще ничего не мог вспомнить, ибо его погрузили пьяным (поэт Николай Агнивцев), большинство же в полной мере осознавали трагизм происходящего. Вот, к примеру, слова Евгения Чирикова, который, возможно, был с Аверченко на борту одного судна (как член редакции «Юга России»):
«Тяжело покидать родину, и долго я колебался, прежде чем сесть на корабль и покинуть Севастополь, это последнее звено, связывавшее меня с родными берегами <…> Уже стемнело, когда чужой корабль медленно двинулся в чужую страну. Я стоял на борту и грустно смотрел на мигавшие мне прощальным трепетом огни города, огни моей дорогой родины, где остались дорогие и близкие мне люди, где оставалась прожитая мною жизнь. Навернулись слезы… А спустя час корабль уже был в открытом море и мчал нас в тьму неизвестности. Спустя час я превратился в русского бродягу без дома, родины, без родного человека. Что-то ждет впереди, там, в Турции? Как там встретят своих бывших врагов? Ведь мы так мало знаем друг друга».

Пароход, уходящий из Севастополя

А вот — снова из Аверченко:
«…Я был на пароходе, куда меня приняли с распростертыми объятиями. Это, действительно, правда, а не гипербола, насчет объятий-то, потому что, когда я, влезши на пароход, сослепу покатился в угольный трюм, меня внизу поймали чьи-то растопыренные руки.
На пароходе я устроился хорошо (в трюме на угольных мешках); потребовал к себе капитана (он не пришел); сделал некоторые распоряжения относительно хода корабля (подозреваю, что они не были исполнены в полной мере) и, наконец, распорядился уснуть. Последнее распоряжение было исполнено аккуратнее всего…».

Что за неуместное веселье из уст человека, оставляющего на берегу город, где родился, отцовскую могилу, маму и сестру, с которыми неизвестно, что будет? Разве можно допустить, чтобы Аркадий Тимофеевич за них не переживал? Ведь в Севастополе каждый знал, что на Ремесленной живут мать и родная сестра Аверченко, воткнувшего дюжину ножей в спину революции. До юмора ли?

…Надежда Александровна Тэффи как-то сказала: «Я знаю, что значит, когда люди, смеясь, говорят о большом горе. Это значит, что они плачут». Нам кажется, что смех Аверченко в данном случае той же природы. Достаточно вспомнить о Простодушном — той маске, за которой писатель скрылся в приведенном отрывке. Вспомнить о том художественном приеме, что Виктор Шкловский назвал «остранением», а Михаил Бахтин — «непониманием»: наивное сознание, воспринимающее явления и вещи буквально, делает абсурдность мира осязаемой.
Почему я еду? Куда меня везут? Что это за пароход? Кто эти люди? Зачем? За что? Так ведь еще страшнее.

В 2010 году в нашем распоряжении оказался неизвестный ранее вариант аверченковской «Автобиографии», написанный им в 1923 году в Праге. Одна деталь, дающая дополнительные сведения о севастопольской эвакуации, показалась нам чрезвычайно важной: «Встал я на севастопольском берегу, перекрестился, прыгнул в воду и поплыл в Константинополь, поддерживаемый, правда, в этом приключении грузовым норвежским пароходом».
Скептически относясь к фактам, сообщаемым Аверченко, мы, тем не менее, тщательно проверили эту версию, и выяснили следующее.

Для крымской эвакуации были привлечены иностранные суда, мобилизованные в Константинополе. В Севастополь, среди прочих, направились французские пароходы «Сиам», «Сежет», греческий пароход «Сфинос», польский пароход «Полония» и единственный, упомянутый в документах, посвященных эвакуации, норвежский пароход «Модиг» («Modig»).

Норвежский пароход — это такая деталь, которую сложно, да и незачем выдумывать. Мы беремся предположить (до появления каких-то новых данных), что именно на этом пароходе покинул Россию Аркадий Аверченко. В таком случае, совершенно понятно, почему он мог оказаться в трюме — на «Модиге» не должно было быть кают.
На этом же пароходе, вероятнее всего, оказались все остальные сотрудники «Юга» («Юга России»). Следовательно, здесь же должен был быть ответственный редактор этого издания Григорий Фальченко с женой, то есть с сестрой писателя Ольгой Тимофеевной. Сестра писателя Елена, отправившаяся в эмиграцию с графом Юрием Ростопчиным, также могла быть здесь: на судно село много военных, некоторые из них впоследствии попали в галлиполийский лагерь.Относительно четы Фальченко точно известно, что они оказались в Галлиполи.

Всего на борту находилось 604 человека. Судя по параметрам судна — длина 80,8 метров, ширина 12,2 метра, высота борта 5,8 метров — сильного перегруза не было, однако заполнено оно было до предела.

«Модиг» ушел из Севастополя 1(13) ноября, то есть на следующий день после выхода последнего номера «Юга России». Все сходится.

Не знаем, бросал ли Аркадий Тимофеевич последний взгляд на берег… Судя по всему, уходили в темноте. Не знаем, что чувствовал.

Знаем одно — звезды над его головой уже принялись раскладывать судьбоносный пасьянс. Они предсказывали писателю Аверченко многие города и страны, любовь женщин и преданность друзей, финансовое благополучие, аншлаговые сборы больших сцен Западной и Восточной Европы, лучшие полосы газет, новые книги…

Все это решалось там — наверху, а внизу — ниже некуда, в корабельном трюме, — спал он сам. За бортом шумела вода, а за мешками с углем — крысы.

Очередной акт жизненной драмы подошел к концу.

Занавес.

Другие публикации автора:
Автор: "Графская пристань". Соб. инф.

Один отклик

  1. ПОКЛОН и ПРИВЕТ , Виктория ! Прочитал залпом ! Замечательный и подробный в деталях , этот отрывок из книги .
    По-хорошему завидую вам и храню переписку с вами . Помню , что в одной из ваших книг , нашлось место и мне . ПОЗДРАВЛЯЮ С ВЫХОДОМ КНИГИ В МОСКВЕ !
    Ваш Михайло Лезинский .

Оставить свой комментарий