В МАНСАРДЕ ЖИЛ ХУДОЖНИК… Рассказ (публикется впервые)

Улочка_старого_Севастополя_фото_Анатолий_Винник

Улочка старого Севастополя. Фото Анатолия Винника

Светлой памяти севастопольского  прозаика  Сергея Невзорова…  

                        Когда-то я мечтал жить именно так: снимать   времянку в южном городе у доброй пожилой женщины, непременно вдовы моряка.

  Мне казалось, что поэт, писатель, художник просто обязан жить во времянке или в мансарде с окнами, выходящими в глухой и неухоженный хозяйский сад.

 Маленькая, но жаркая печка-«буржуйка», чистенький домотканый коврик на крашеном дощатом полу, односпальная койка с «панцирной» сеткой, заправленная матросским шерстяным одеялом, а еще письменный стол и  пара книжных полок — таково жилище моей мечты!… 

  Во дворе под навесом из винограда изабелла будет висеть рукомойник с треснувшим зеркальцем для бритья, здесь же, по утрам и вечерам, можно обливаться холодной водой из резинового шланга, неважно лето на  дворе  или зима…

  Я здесь живу. Я гуляю по набережным светлого южного города, а в сумерках возвращаюсь в свою времянку по усыпанной гравием дорожке, сквозь фруктовый сад, где мерцают среди листвы оранжевые фонарики созревающих абрикосов.

  Я печатаю свои рукописи на старенькой машинке «Москва», роняя на пол готовые листы, а вечером ко мне  приходит Девушка – загорелая, русоволосая в тоненьком ситцевом сарафане. К Художнику непременно должны приходить девы!..

  Как там, у одного хорошего поэта:

  …Девы юные, девы бледные

  Шли к нему в полуночный час…

 

  Больше часа он их не терпел,

  Через час он с ними прощался.

  И опять, как Земля вращался,

  На магнитной оси скрипел… 

  Или у моего  друга Коли:

     Сидишь, поджав колени,

     На краешке стола…

     Тебя мне не заменят

     Ни книги, ни дела… 

  Моя Муза  сидит на краешке стола и терпеливо ждет, когда я закончу печатать.

  Потом мы поужинаем, неважно чем, но непременно при зажженной свече и с  инкерманским сухим вином…

  А потом, в сгустившемся летнем мареве, настоянном на стрекоте цикад, мы будем поливать друг друга водой из  шланга, и односпальная матросская койка не будет казаться нам узкой…

  Мокрыми осенними вечерами, когда в буржуйке потрескивают поленья и липнут к стеклу продрогшие листья абрикосовых и персиковых деревьев, в мое окно будет заглядывать видимый только мне, нестриженый бородатый старик, похожий на Мелькиадеса из  «Ста лет одиночества».

  Я впущу старика во времянку, угощу горячим чаем с красным массандровским портвейном и до рассвета, подкладывая в печку дрова, буду слушать его рассказ о том, как надо писать талантливые книги…

  О такой жизни я мечтал в светлом южном городе, а сам жил в совершенно ином мире.

    * * *

  В середине «восьмидесятых» я был молодым офицером с хорошими карьерными перспективами, был женат на красивой, но желчной девушке, влюбленной в Ленинград и ненавидящей мой светлый южный город.

 Я снимал квартиру со всеми удобствами, ходил по утрам на службу и писал кандидатскую диссертацию…

  И только два раза в месяц – по вечерам в первый и третий понедельники я мог прикасаться к мечте, бывая на городском литературном объединении среди моих друзей – местных поэтов и прозаиков.

   Там были Борюшка и Коля – учителя российской словесности и флотский лейтенант Андрюха. Все они стали впоследствии признанными крымскими классиками. Там был суровый  Саня  по прозвищу Великий Прозаик и Гуманист, в произведениях которого главный герой с трагической предопределенностью получал в финальной сцене «по башке».

   Саня тоже стал признанным прозаиком.

   А еще там был городской сумасшедший: чудаковатый фавн с серебряными бакенбардами, снискавший нетленную известность строками:

     Нефертити, Нефертити!

     У тебя такие тити!…

 И была бальзаковская дама, начертавшая оду на гибель теплохода «Адмирал Нахимов»:

      И в стройном теле  адмирала

      Восьмиметровая дыра!..

  А еще там был Граф.

 На заседаниях Граф всегда сидел в сторонке, никого не обсуждал, а только слушал, болезненно кривя при этом чувственный рот.

 За снобизм его и прозвали Графом, в кулуарах  поговаривали, что вот уже несколько лет он пишет роман, но никому не дает его читать.

  Входя в помещение, Граф приветствовал всех кивком головы, а вот руку подавал немногим, подчеркивая этим свое особое расположение.

  Всем своим видом Граф производил впечатление цельного, решительного человека. С той же решимостью он увел из ЛИТО красавицу филологиню Лидочку, в которую местные поэты и прозаики влюбились поголовно и с первого взгляда.

 Уже и не помню стихи, которые нам Лидочка читала, но не могу забыть ее изящную фигурку в моднейшем по тем временам черном комбинезончике, на вызывающе цокающих высоких каблучках…

  И пока местные «байроны» и «хэмингуэи» шушукались на галерке о том, что надо бы Лидочку пригласить после заседания в кафе, Граф присел рядом с поэтессой, шепнул ей что-то на ушко и, не дожидаясь  закрытия форума, увел.

 Была весна и, наплевав на пересуды, красивая пара игнорировала впредь все наши литературные посиделки, но однажды, теплым сентябрьским вечером, я повстречал на Приморском бульваре гуляющих в обнимку Лидочку и Графа…

  Веселые и счастливые, они потащили меня, ошарашенного  столь неожиданным гостеприимством к себе домой, и чем дальше мы шли, тем явственнее раскрывалась передо мной моя вторая – тайная и несбывшаяся жизнь…

   С изумлением я «узнавал» тихую улочку, уводящую нас от Центрального рынка в тоннеле вишневых деревьев. Севастополь тех лет был прекрасен тем, что белоснежные мазанки вклинивались едва ли не в самый центр города…

  Мы вошли в калитку  одноэтажного домика и по дорожке, усыпанной гравием, под сенью абрикосовых деревьев прошли к белеющей в ранних сумерках низенькой времянке.

  Успел я заметить по пути и навес из винограда изабелла с битым зеркалом и допотопным  рукомойником, и висящий на заборчике резиновый шланг, из которого влюбленные наверняка счастливо обливаются водой теплыми вечерами.

 -Кто ваша хозяйка? — спросил я и услыхал в ответ, то, что и должно было быть:

- Вдова моряка…

  Нет, право же, дежа вю!..

  А во времянке меня поджидали и «те самые» крашеные скрипучие половицы, и печь-буржуйка, и стол с письменной машинкой «Москва»(!), и фанерная этажерка с книгами… Всё здесь было как в моих несбывшихся мечтах!

  Вот только коек было две. Стояли они вплотную и застланы были не матросскими одеялами, а теплым «леопардовым» пледом. И подушки там были какие-то веселые. Подобный уют в обыкновенной  времянке могла сотворить только Женщина…

  Несмотря на теплый вечер в комнате было прохладно.  Граф умело растопил печь, и когда дрова в буржуйке  растрещались вовсю, они с Лидой попросили меня почитать стихи…

  И я читал, глядя на них, счастливых, постоянно сбиваясь, не столько от волнения, сколько от назойливо лезущих из подсознания  строчек моего друга Бори:

    …На нас квартиры экономили.

    Но что о метрах разговоры,

    Когда в фанерных наших комнатах,

    Парят под потолком планёры!..

   Времянка та была заботливо обшита изнутри фанерой, а под потолком  на тоненькой нитке зависла модель самолета, но не «планёр», а нечто вроде десантно-транспортного «антошки»…

   Мы пили белое сухое вино, время от времени  Лидочка  торопливо запахивая непослушный халатик, перенакрывала стол и перезаваривала чай.

  В такие минуты хозяин брал меня под руку и выводил «под виноград» курить.

  Под навесом из благоухающей изабеллы я узнал, что  Граф успел отслужить срочную… Узнав, что скоро мне предстоит командировка на войну, Граф  сочувственно сжал крепкой ладонью мое плечо, а во время следующего перекура предложил… вместе построить дом.

  Я промямлил, что вообще-то стою в очереди на квартиру и, может быть, если вернусь из Афгана, я ее (квартиру) получу…

-Во-первых, вернешься! — воскликнул Граф, — А во-вторых, стой себе на здоровье! И получай!.. Но что тебе мешает при этом построить настоящий дом, тем более что участок у меня уже есть?…

  Я ответил, что настоящий дом в моем понимании является серьезным инженерным сооружением, а лепить самостроем какой-то «сарай» из ракушечника — это несерьезно… А коммуникации? А отделка? Нет, совсем несерьезно…

 - Значит не хочешь? – спросил с нескрываемым разочарованием Граф, — А я-то к тебе присмотрелся… Из всех наших литсобратьев только тебя и хотелось бы взять в соседи… Что ж, не хочешь, так построю сам… Придешь в гости – пожалеешь… Но ты все же подумай, пока будешь ТАМ… Подумай!..

   На прощание он взял с полки толстую пачку отпечатанных на машинке листов бумаги:

- Возьми! Но только подержать. Надеюсь, к твоему возвращению издать…

  Я понял, что это и есть тот самый роман… Знать бы, о чём?!..

   Уже за калиткой хозяйского дома, продолжая сжимать в темноте мое плечо, Граф посоветовал (если представится в Афганистане возможность выбирать оружие) просить только пистолет Стечкина:

- По себе знаю – из этой штуки всегда можно отбиться!

 «Интересно, от кого и когда ему пришлось отбиваться?» — думал я, идя по вишневой улочке к троллейбусной остановке…

 * * *

  Моя «настоящая» офицерская и семейная жизнь упорно не отпускала меня жить во времянку. О жизни во времянке я продолжал  только грезить… Мне так хотелось побыть героем стихотворения ялтинца Сереги Новикова:

             …В том городе, где дождик

             И шумных волн десант,

             В мансарде жил Художник –

             Богема и талант…


             …Он Музою божился,

             И в горе кисть хватал.

             Он спать к утру ложился,

             А вечером вставал.


              …Там Женщина царила

              В чердачной тесноте

              Ему обед варила

              На электроплите!

              Ночами там смеялись

              И крались в сад курить…

              ………

              …Потом Художник съехал

              И Женщина ушла.

              В мансарде – только эхо,

             Мышиный писк и мгла…

             И вот вчера, я слышал,

             Просился на постой

             В ту комнату под крышей

             Бухгалтер холостой…


   До сих пор, бывая в Севастополе, я прихожу на ту самую «вишневую» улочку и подолгу стою у калитки. Беленький домик вдовы моряка чудом уцелел среди обступивших его новеньких коренастых особняков. В такие минуты всегда хотелось зайти во двор  и узнать, кто сейчас живет во времянке под изабеллой и фонариками созревающих абрикосов…

   Хотелось… Но мешало мистическое суеверие…

   * * *

   Когда я вернулся из Афгана, Графа в городе уже не было. Не было его и среди живых на планете Земля….

  Бывает и так – молниеносный менингит за пару дней уносит молодого цветущего человека. В нынешнем городском ЛИТО о Графе не вспоминают…

  * * *

   В конце «лихих девяностых», в центре Севастополя,  я неожиданно встретил Лиду…

   Это была уже не девушка, а серьезная женщина с морщинками у глаз и печальными складками в уголках губ…

  Мы обменялись телефонами, а через два дня Лида подарила мне «тот самый» роман, с дарственной подписью: «Владимиру Гуду с любовью… от имени автора…»

   Книга называлась «ВСЕ ИЛИ НИКТО», сюжет разворачивался…  на борту американской атомной подлодки с ядерными ракетами, нацеленными на нас, с надписью на книге в каюте командира: «Наша судьба предначертала нашу политику: мировая торговля должна быть и будет нашей… Некоторые нации, можно сказать, рождены для власти, другие – достигают ее или пытаются это сделать. Но только о нашей нации будет справедливым сказать, что власть возложена на нее…»

  Однако человеческие проблемы у наших врагов были очень похожими на наши… И ракеты с той подлодки не взлетели… И подводники смертельно устали, устали от напряженной боевой службы, от разговоров в кают-компании, устали друг от друга, иначе с чего бы они вдруг уснули. Все вместе.

  В финале романа всплывшая лодка с заглушенным реактором и открытыми люками  баюкала посреди океана безмятежно спящий экипаж…

* * *

   Стихов Лида больше не пишет. И с собратьями по перу не общается.

  Снимая скромное жилье, отказывая себе в самом необходимом, она издала книгу любимого человека…

  * * *

  Успев написать несколько книжек, нечто повидать и познать, я тщетно пытаюсь вызвать из глубины души вопрос: хочу ли я сегодня и сейчас жить и писать в белой крымской  времянке под изабеллой и абрикосами?…

  Ответ «из глубины» однако не поступает.

 Означает ли это, что я постарел? Или в мансарде моей души тоже поселился бухгалтер?

(Стихи севастопольцев Николая Ярко, Бориса Бабушкина и ялтинца Сергея Новикова)

 

Об авторе: Владимир Гуд:
Прозаик, поэт, фотохудожник, журналист. Фамилия на языках западных славян означает «музыкант». Окончил морской факультет Военно-медицинской академии (Санкт-Петербург), подполковник медицинской службы. Служил на флоте, был командирован в Афганистан, Африку, на Кавказ. Работает в газете «Моя Семья». Живёт между Петербургом и Севастополем.
Другие публикации автора:
Автор: Владимир Гуд

5 комментариев

  1. Сергея Невзорова я не знал , а вот , перечисленных тобою талантливых ПОЭТОВ , знал очень даже хорошо ! «(стихи севастольцев Николая Ярко, Бориса Бабушкина и ялтинца Сергея Новикова)» . Спасибо за рассказ !

  2. Замечательный рассказ-воспоминание!

  3. О, эти скромные белоснежные крымские домики, увитые виноградными лозами, с удобствами во дворе, печками-буржуйками и домотканными ковриками на крашеных деревянных полях!
    Сколько прекрасных, романтических дней и ночей подарили вы человечеству! Сколько вдохновенных талантливых строк и строф было создано в их беленых стенах!)))
    Отличный рассказ, респект автору.

  4. У настоящего Поэта даже проза — поэтическая.

    «…оранжевые фонарики созревающих абрикосов…» в «…сгустившемся летнем мареве, настоянном на стрекоте цикад…» — это ли не поэзия?

  5. По насестам красных линий С гребешками крыш покатых, В ряби извести и глины Домики твоих «когда-то». Обветшалым самостроям Прозаические гимны. По сюжету там с героем Рядом я: совпало имя. Верю жанру,тропам,грусти, Но прости мою нескромность,- Уводила в захолустье Не богемность,а бездомность. Адрес,метры и убранство Выбирал он без пристрастья, Сам выдумывал пространство Он для творчества и счастья. Об ушедших либо…-либо… И ответом на заботы Льется свет его улыбок В свет родительской субботы. Спрессовало горе фибры, Счет годам в рельефах венных,- Я из тех,кого он выбрал Для земного незабвенья. Что трудов-звучало б имя, И талантом грело слово- Привилегия любимой, Привилегия живого.

Оставить свой комментарий